От редактора серии:

 

“Воспоминания” Револьта Ивановича Пименова, видного участника движения инакомыслящих в СССР и гениального математика, издаются впервые. Они состоят из восьми частей.

Первая их часть, называющаяся “Один политический процесс”, написана в 1969 году, широко распространялась в самиздате и была частично напечатана в историческом сборнике “Память” (№№2-3, 1978-1980). Отдельные главы пятой части - “Борьба за освобождение” - публиковались в периодических изданиях в 1989-1992 годах. Остальные шесть частей никогда не издавались ни полностью, ни частично.

В первом томе этого издания опубликованы чч.1-4, во втором томе -чч.5 и 8. Части 6 и 7 считаются утрачеными (они охватывают события связанные с делом Р.И.Пименова, Б.Б.Вайля и В.Зиновьевой, обвиненных в 1970 году по статье 190-1 УК РСФСР и приговоренных к 5 годам ссылки Калужским областным судом). Во втором томе также опубликована биобиблиография Р.И.Пименова.

Издание подготовлено по рукописи, предоставленной “Фондом имени Р.И.Пименова” (тел.: (495) 613-09-55). Использованы фотографии из архивов Н.И.Щербакова, В.А.Пименовой, Б.Б.Вайля, Э.С.Орловского, В.Л.Шейниса, Н.А.Манжаровой, Э.А.Кононовой, В.Р.Крым и других.

Купюры в тексте “Воспоминаний” сделаны по просьбе В.А.Пименовой. В настоящей редакции купюры восстановлены Н.И.Щербаковым.

 Редакция серии выражает особую признательность Николаю Ивановичу Щербакову, без которого данное издание вряд ли бы состоялось, а также благодарит Вилену Анатольевну Пименову и Револьта Револьтовича Пименова за предоставленные фотографии и поддержку, В.В.Ахметьеву и И.М.Сучкову - за неоценимую помощь в решении технических вопросов.

 

 

 

 ТЕЛЕФОНЫ ИЭГ “Панорама” (095)202 74 10, 290 23 30

 Факс: 202 54 03

 E-mail: panorama@glas.apc.org

 

Н.А.Митрохин, биография Р.И.Пименова, макет.

 

 

 

СОДЕРЖАНИЕ

 

Глава 5. БОРЬБА ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ                                               

§1. Мы ждем решения Верховного Суда                                                                                  

§2. Я раскаиваюсь в своей умеренности                                                                               

§3. Второе судоговорение - 3 февраля                                                                                    

§4. Второе судоговорение - приговор 4 февраля                                                                 

§5. Первая пересылка                                                                                                                  

§6. Время и режим                                                                                                                       

§7. Иван Гаврилович Щербаков в 1957-1960                                                                          

§8. Ира Вербловская в лагере                                                                                                  

§9. Предтеча правозащитного движения Э.С.Орловский                                                 

§10. Приключения Бориса Вайля                                                                                           

§11. И совсем уж беглым пунктиром                                                                                   

§12. Девятый вариант                                                                                                                

§13. Не математикой единой                                                                                                   

§14. Я попадаю во Владимирскую тюрьму                                                                         

§15. Экспозиция Кремля во Владимирской тюрьме                                                         

§16. Лариса Михайловна Щербакова в борьбе за сына                                                    

§17. "Хватит думать о статье, надо думать о человеке!"                                                  

§18. Подключаются лингвисты                                                                                               

§19. Келдыш выкручивает руки Миронову                                                                         

§20. Освобождение                                                                                                                    

Основные аспекты жизни Р.И.Пименова в 1963-1970 гг.                                                 

Глава 8. ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ ИЗ ЖИЗНИ МАРГАРИТЫ КЛИМОВОЙ          

Акт I.   Занавес поднят - обыски                                                                                                  

Акт II.  Климова ведет себя вызывающе                                                                                   

Акт III. Или как Климова помогла следствию                                                                          

Акт IV. Или Гретхен и Фауст                                                                                                        

Акт V.  Судоговорение                                                                                                                  

Примечания Э.С.Орловского                                                                                                      

Автобиография Р.И.Пименова                                                                                                    

Биография В.А.Шрифтейлик                                                                                                     

Биография Р.И.Пименова                                                                                                            

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ                                                                                                      

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ                                                                                                          

ИМЕННОЙ  УКАЗАТЕЛЬ                                                                                                           

 

 

Р.И.Пименов на симпозиуме по математике. Харьков, 1964 г.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава V

БОРЬБА ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ

 

§1. Мы ждем решения Верховного Суда

 

Обращение адвоката к ученым; научность пересилила; кассационная жалоба; этап на Лубянку и обратно; мелочи тюремной жизни

 

Последнее слово Игоря Заславского - см. §18 гл.1 - подобно прожектору осветившее мою значимость как ученого посреди беспросветности моих политических заблуждений, фактически стало началом борьбы за мое освобождение. Схематически эту борьбу можно обозначить так: моего освобождения хотела и неуклонно - как танк - добивались моя мать (§16 далее); моего освобождения хотел бы и самого по себе и как демонстрации победы над правительством Эрнст Орловский и он неотступно - хотя и с меньшей энергией, но зато с большим знанием научного мира - действовал (§9); сам я, конечно, был вовсе не прочь выйти на свободу, но считал это немыслимым и не только не предпринимал шагов к освобождению, но своей позой по отношению к тюремно-лагерному начальству скорее затруднял его (§§13, 16); однако я ПРОДОЛЖАЛ НАУЧНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ (§§12, 14) и тем самым объективно облегчал борьбу за мое освобождение; привлеченные к проблеме "ученый в тюрьме" первыми двумя названными лицами ленинградские геометры вышли за узкий круг административно-невлиятельных ученых; массированное и широкое воздействие уже московских математиков и лингвистов побудило президента Академии наук М.В.Келдыша и редактора "Нового мира" А.Т.Твардовского, входивших тогда в ЦК КПСС, осуществить шаги в ЦК, в результате которых противодействие зав.отделом административных органов ЦК генерал-майора КГБ, члена ЦК Н.Р.Миронова было преодолено (§19), и я был освобожден. Тут я наметил только главные факторы и узлы, опустив все боковые ветви, "петли с обратной связью" и т.п; ниже эти усложняющие обстоятельства проясняются.

Хотя борьба закончилась победой одной стороны - меня освободили, в ее ходе бывали промежуточные победы другой стороны. К таковым бесспорно следует отнести февральский суд 1958 года, где срок мне повысили с 6 до 10 лет. Едва не обернулось такой же победой противников освобождения новое дело Бориса Вайля (§10) и перемещение меня в тюрьму из лагеря (§14). Фабульно трудно указать, в чем именно сказались на протекании этой борьбы лагерные судьбы, скажем, моего отца или Иры Вербловской, самих лишенных свободы действий и удаленных от меня территориально. Но подобно тому, как во время ожесточенной драки один лишь вид знакомого лица в окне может помочь угадать опасность сзади или, наоборот, отвлечь внимание и подставить себя под губительный удар,  так и они не были посторонними для борьбы и ее исхода.

Из самих "условий задачи" - описать борьбу за мое освобождение - видно, что "агенты" этой борьбы - ученые, мои родственники, судьи, прокуроры, члены ЦК - находились далеко от меня. Я общался с ними посредством писем, научных рукописей, заявлений, приговоров, в строгом смысле, поэтому жанр нынешней главы - не "воспоминания", а ИСТОРИЯ - история, написанная одним из ее участников по документам и подсвеченная собственными воспоминаниями. Единственный "агент" борьбы, с которым я постоянно общался - это мои научные замыслы. О них я могу писать непосредственно. Впрочем, чтобы не приписать себе в 1959 году тех идей, которые зародились у меня только в 1961 году, тоже приходится сверять, листая документы-рукописи. Надо признаться, что документов у меня сохранилось неожиданно много, хотя, к моему изумлению, от некоторых ключевых нет ни обрывка, ни следа.

Вся эта борьба протекала на фоне тюремно-лагерного быта. Но и лагеря и солагерников я буду рисовать только КАК ФОН, а не самих по себе. Тому есть несколько причин, некоторые из которых я назову, если допишу до гл.12. Желающие ознакомиться с тюремно-лагерной жизнью того времени отсылаются к книге Б.Вайля "Особо опасный", к "Памяти" §3, 5, к книге Шифрина "Четвертое измерение". Те, кто не может прочесть этих книг, приглашаются просмотреть кинофильм "Вокзал для двоих". У меня читатель не найдет ни портретов, ни даже исчислений лиц, с которыми мне довелось сталкиваться на этапах, на Воркуте, в Озерлаге. Те списки, которые присутствуют в §§9, 10, характеризуют Орловского и Вайля соответственно, а не лагеря. О некоторых из встреченных мною лиц я немного поведал в своих рецензиях в "Памяти" №№ 1, 3. Но вообще же о товарищах - или врагах - по заключению я буду здесь писать только в порядке редкого исключения. И прежде всего - в связи с тем, как их присутствие отражалось на названной борьбе за мое освобождение. Именно потому я не выкинул из этой главы параграфа про бериевцев. В этом отношении я сделал только два заметных исключения: я не мог заставить себя убрать строки о судьбе Симона Гогиберидзе, перед которым я преклоняюсь, хотя он никакого отношения к борьбе за освобождение не имел. И я счел невозможным умолчать про лагерные и нелагерные судьбы тех, кто был причастен к моему делу, хотя бы дальше они и не имели ко мне никакого отношения (§11).

Сейчас, осенью 1957 года, мы присутствуем у самого зарождения этой борьбы. Мой адвокат Райхман, устыдившись, что адвокат Шафир обскакал его, заполучив блестящий отзыв доктора наук Н.А.Шанина в пользу своего подзащитного Заславского, немедля направил официальные запросы о ценности исследований Р.И.Пименова член-корреспонденту А.Д.Александрову (7 сентября), председателю геометрического семинара ЛОМИ кандидату наук В.А.Залгаллеру (9 сентября), доценту Ю.Ф.Борисову - т.е. всем успевшим остепениться участникам "узкого семинара", о существовании которых Райхман узнал у Орловского; напомню, что Заславский взговорил о моих работах в четверг 5 сентября. Немедленно поступили благожелательные отзывы, впрочем, еще свидетельствующие о полном непонимании специфики момента (вот в письме-отзыве Шанина специфика понималась полностью!), составленные так, словно предназначены редакции математического журнала или Ученого совета математического факультета, тогда как читателями предстояло стать судьями и майорами-полковниками тюремно-лагерной администрации. Вот образцы:

 

"... Если говорить о формальных оценках, то вторая работа могла бы служить кандидатской диссертацией.

30 сентября 1957

......А.Д.Александров"

"... является высоко квалифицированным специалистом и, как математик, проявил в своей последней работе незаурядные способности, выполнив исследование, которое безусловно должно быть доведено им до опубликования.

1 октября 1957

....В.А.Залгаллер"

"... считаю, что известная мне работа Пименова по космометрии вполне могла бы служить кандидатской диссертацией.

Математические работы Пименова не оставляют сомнения в его больших математических способностях и наличии творческой инициативы, о которой свидетельствует полная самостоятельность в выборе тем и методов исследования.

12 октября 1957

....Ю.Борисов"

 

 А.А. Александров.

Ленинград, 1948.

Самое главные в этих отзывах - это то обстоятельство, что они БЫЛИ ДАНЫ. Ведь и Александров и Залгаллер дружно и не кривя душою считали меня вредным антисоветчиком, и Александров широко высказывал свое убеждение, что Пименова ПОСАДИЛИ ПРАВИЛЬНО, что он еще в 1951 году требовал сослать Пименова на Колыму[1]. Он гордился тем, что выгонял меня из университета, гордился своей политической проницательностью. Залгаллер, будучи, с одной стороны, партийцем и, дыша в унисон с Александровым, был, с другой стороны, евреем и, узнав про мое выступление на обсуждении Дудинцева (§3 гл.1), осветившее с неожиданной для Залгаллера стороны причины моих с Данилычем политических расхождений, не присоединялся к безапелляционным публичным и приватным антипименовским осуждениям шефа, но и не собирался ставить под сомнение ни справедливость судебного приговора, ни правильность действий партии и правительства. Да и лично ко мне он относился резко отрицательно, если не сказать враждебно. Борисов же тоже был членом партии и ничего не предпринял бы против желания шефа. И вот эти трое коммунистов, воспринимая приговор как всецело правильный - разве что чересчур мягкий применительно к Пименову - помня обо всех выходках Пименова против них лично, тем не менее ставят свои подписи под отзывами, свидетельствующими высокую научную значимость геометрических работ Пименова! Отзывами, назначенными по замыслу исходатайствующего их адвоката на улучшение судьбы осужденного Пименова!

Я думаю, что одного этого поступка в их жизни в советской атмосфере достаточно, чтобы называть их порядочными людьми. В первую очередь это относится к Александрову: будучи ректором и членкором, он запросто мог бы "затерять" запрос из юридической консультации, мог протянуть с ответом годы, мог ответить - что было бы по букве истинно - что никакие опубликованные работ Пименова Р.И. ему неизвестны... Да мало ли что может сделать член обкома, ректор, когда его просят благожелательно отозваться о политическом вредном лице, которого к тому же он сам знает как политического врага! Но Александров при всей своей партийности был прежде всего УЧЕНЫМ, и его совесть ученого не позволяла ему лгать и уклоняться в трудной ситуации. Несколько позже, в 1961-1962 годы он совершил такой же по значимости поступок: в условиях, когда правильность и монопольность учения Лысенко была не просто признана, но подтверждена Хрущевым дополнительно на пленуме ЦК (см. §18), ректор Александров настоял, чтобы издательство Ленинградского университета опубликовало книгу профессора ЛГУ Лобашова, идущую вразрез с учением Лысенко. Посему, сколько бы мы все ни похохатывали над позднейшими писаниями Александрова насчет науки и нравственности, какие бы там ни содержались благоглупости, якобы само по себе занятие наукой способствует росту нравственности, причем нравственность имманентно должна оказываться марксистской, - сам Александр Данилович имеет право так думать: он БЫЛ нравствен в науке. И на своем 70-летнем юбилее, куда неофициально съехалось около сотни его прямых и опосредованных учеников, он имел все основания поставить во вступительном докладе на первое место вопрос о порядочности и нравственности ученого как о главном критерии в геометрии. Он-то не погрешил против научных и нравственных критериев.

Кабы Верховный Суд РСФСР прислушался к этим отзывам, оглашенным Райхманом в заседании 7 декабря 1957 года и скинул бы мне пару годков, скорее всего, никакой дальнейшей активности в мою пользу в среде ученых не возникло бы. Сам бы я воспринял такой приговор как справедливый по сути. И в дальнейшем судьба моя сложилась бы примерно так же, как бытие Игоря Заславского: без ажиотажа вокруг его имени, без пребывания в столицах ни меня физически, ни моей фамилии. Ну, может быть, был бы я нынче членкором, который за рюмкой матюкается: "Чего они сделали с Сахаровым!", но который помалкивает всюду, где больше одного человека. Не написал бы ни этих мемуаров, ни чего другого в том же духе. Но силы, враждебные мне ("Наша задача - сломать вас морально и физически", - декларировал полк[овник] Бурдюк 22 апреля 1959 года в Озерлаге), были могучими, и на преодоление их ученым пришлось разбудить сопоставимые по энергии силы, дремавшие в рассеянии в научной среде.

Эта-то деятельность ученых и составила позже мне имя.

Но такое и не грезилось тогда, в сентябре 1957 года.

Я еще даже и не знал, отзовутся ли геометры на запросы защитника, когда на второй неделе сентября строчил свою кассационную жалобу. Текст ее позже произвел определенное впечатление на писателей Н.С.Тихонова и А.Т.Твардовского, поэтому - и по другим более близким мне причинам - осмелюсь воспроизвести его. Но вообще-то, как выразился главный редактор "Памяти" по аналогичному поводу, "с тех пор уже столько писали такого материалу, что никого это заинтересовать не может". Это же замечание сохраняет свою силу применительно к большинству параграфов сей главы, за исключением разве что §§12, 16-19. Но вот он текст:

 

"Кассационная жалоба

от Пименова Р.И.

Я считаю нужным просить Верховный Суд РСФСР пересмотреть приговор по следующим основаниям.

Мне вменяется в вину написание мною в 1954 статьи "Судьбы Русской Революции". Я не могу признать это обвинение справедливым. Как видно из дела, статья мною писалась в 1952-53 и только окончена весной 1954. Это были кульминационные годы культа личности и годы, когда борьба с его последствиями еще почти не наметилась. Как видно из дела, я прожил годы 1947-53 с открытыми глазами, и в них набилось много мусору, связанного с теми вопиющими несправедливостями, о которых сейчас знают все, но которые тогда прикрывались высоким именем коммунизма. Именно этим объясняются те резкости и ошибочные утверждения, которые попали в статью. Но вскоре - задолго до ареста - я сам убедился в неправильности и вредности некоторых своих прежних мнений и перечеркнул несколько страниц статьи, изъяв их из общего текста. В распоряжение суда попали как раз только эти, разрозненные, перечеркнутые, хранившиеся среди старого хлама, три странички, которых я никому не давал читать. Кроме того, попала фотокопия первых четырех страниц, где содержится только отрицательная характеристика капитализма и где речь идет о 1870 годах. Остального текста этой статьи, в которой было несколько десятков страниц, в деле нет. Поэтому я не могу признать этой статьи "антисоветской", а обвинение меня на основе тех мыслей, от которых я отказался, - обоснованным и справедливым. Прошу изъять этот эпизод.

Далее мне вменяется написание статьи "По поводу речи Хрущева", где я, будто бы, изложил свое враждебное отношение к КПСС, советскому государству и руководителям КПСС и Советского правительства. Это неверно. Никогда у меня не было и нет враждебного отношения к КПСС и советскому государству. И в статье я писал не о руководителях КПСС, а о тех верных соратниках и учениках Сталина, которые повинны в преступлениях и раздувании культа личности. Если бы верные соратники Сталина: Молотов и Каганович - и ученик: Маленков - были бы разоблачены в мае 1956, у меня не было бы оснований писать свою статью. Сейчас я считаю ее просто излишней, ничего подобного писать бы не стал и прошу учесть, что некоторые поспешные и неудачно выраженные формулировки этой статьи объясняются тем обстоятельством, что в мае 1956 сама мысль о том, что кто-то, кроме Берии, повинен в извращениях культа личности, считалась антисоветской, хотя была правильной.

В абзацах 2 и 4 страницы 2 приговора содержится утверждение, будто я клеветал на КПСС. Это неверно. В моих статьях имеются порой неверные утверждения, возможно, что их даже больше, чем я вижу, - но нет ни одного клеветнического, т.е. заведомо для меня ложного высказывания. Утверждение, будто бы я клеветал, я считаю глубоко оскорбительным и неприемлемым для себя. Для меня всегда было самым главным - честно и объективно разобраться в явлениях окружающей жизни, без лжи, умолчаний и фальсификации. Об этом единодушно показали все свидетели (я сейчас помню показания Рохлина, Орловского, Кудрявцева) и я прошу устранить из приговора это слово "клевета".

Далее, в абзаце 6 той же страницы мои беседы по истории называются антисоветскими. Я вообще не понимаю, как можно излагать с "антисоветских позиций" биографию Желябова (повешен 04.04.1881), биографию Гапона (повешен 28.03.1906), биографию Каляева (повешен 09.05.1905), - а именно это происходило в квартире Вербловской, как видно из дела. Я, действительно, излагал вопросы истории с немарксистских позиций, т.е. полностью игнорируя классовую борьбу. Но это мое право, право человека беспартийного, соглашаться или не соглашаться с марксистской политэкономией, считать, что психологические факторы в большей степени определяют историю, нежели классовая борьба.

Более того, роль Гапона я излагал в соответствии с написанной мною статьей и пьесой. И то, и другое имеется в материалах дела, ни приговором, ни обвинительным заключением мне не инкриминировалось, некоторые официальные инстанции советовали мне направить мою статью о Гапоне в Музей Революции, не считая, видимо, ее не только антисоветской, но даже антимарксистской; и я не понимаю, почему устное повторение того же самого названо "изложением с антисоветских позиций". Даже если бы мои взгляды были не только немарксистскими, но были "антимарксистскими" - отсюда еще далеко до "антисоветских позиций" в освещении истории. Во всяком случае, я считаю несправедливым то, что мне вменяются в вину мои взгляды на историю, и необоснованным то, что они называются "антисоветскими". Прошу устранить этот эпизод из приговора.

Я не могу согласиться и с тем, что мою неоконченную рукопись, начинающуюся словами "что такое социализм?" которую я предполагал озаглавить "У истоков культа личности", приговор называет антисоветской. В ней речь идет о внутрипартийной борьбе в 1925-29, в результате которой и развился "культ личности Сталина". И если даже там и есть вредные с партийной точки зрения высказывания, там нет ничего, направленного против советской власти, против завоеваний Октября, ничего антисоветского и контрреволюционного.

Что касается моей нелегальной деятельности, то в этой части я признаю свои действия после 21.12.56 ошибочными, а приговор справедливым, за исключением одной неточности. В последнем абзаце стр.2 утверждается, будто я ПЫТАЛСЯ СОЗДАТЬ нелегальную группу. Это фактически неверно. Группа - если то, что было, можно так называть - возникла стихийно, в результате реакции на неправильные действия ленинградских властей, направивших на площадь Искусств милицейские части, чтобы помешать дискуссии о Пикассо. Насколько необоснованными были действия милиции, видно хотя бы из того, что никому из подсудимых не инкриминируется участие в событиях на пл.Искусств 21.12.56. а арестованная 22.12.56 Красовская была выпущена, т.к. следствие не нашло возможным предъявить ей обвинение. (Описание этих событий есть среди вещественных доказательств.) Как ответ на эти действия возникли намерения заняться нелегальщиной - возникли стихийно, сразу у многих лиц. Когда такие намерения выяснились - я взял на себя руководство. Но потом так же стихийно стремления к нелегальщине исчезли - и я не пытался помешать развалу группы в Библиотечном институте.

Сейчас я вижу, что был прав до 21.12.56, когда говорил, что за демократизацию нужно бороться только легальными средствами. Когда я ни от кого не скрывал и не конспирировал своих действий, а, напротив, посылал в официальные инстанции письма, в которых излагал свои, порой резко противоречащие установленным, взгляды (напр., по венгерскому вопросу). Моя нелегальная деятельность принесла только вред тому же самому делу расширения демократии, за которое я боролся, и дала возможность назвать меня, всегда и везде доказывавшего преимущества советского строя, преимущества социализма, - назвать антисоветским человеком. Но преступление совершено, и, как бы я теперь ни рассматривал свою прошлую деятельность, приговор в этой части справедлив.

Может быть, в кассационной жалобе неуместно писать о чувствах, но я не могу не сказать того, что забыл сказать в последнем слове. Есть какая-то нелепость в том, что я попал в тюрьму именно сейчас. Если бы я попал в тюрьму в 1947-1949, когда я возмущался ежовщиной - это было бы закономерно, но попасть в тюрьму, когда последствия 1937-38 исправлены, - нелепо и обидно. Я в 1952-1954 возмущался выселениями кавказских народов - а был арестован через месяц после того, как Верховный Совет принял решение возвратить эти народы на старые места. Я в 1954 кричал о необходимости децентрализации (и завоевывал себе на этом репутацию антисоветчика и антимарксиста) - а через неделю после моего ареста появилось детальное постановление о децентрализации. Я в 1947-1954 возмущался тем, что в угоду "Краткому курсу" история священной для меня Революции искажается, тем, что такие книги, как Джон Рид, запрещаются, - и это теперь исправлено. Нелепо именно сейчас оказаться в тюрьме. В декабре 1956 мне показалось, что возвратилась эпоха зажима и репрессий: я усмотрел это в шумной кампании против Дудинцева и в неиздании его книги; в действиях ленинградских органов госбезопасности против студентов - любителей Пикассо. Но я роковым образом ошибся: и эта книга издана, и не проведено (по моему делу) широких репрессий.

Все, или почти все, извращения, которые в течение прежних лет заставляли меня относиться к правительству с недоверием, устранены. Помню, что в 1951 я говорил: "В тот день, когда будет переиздана книга Джона Рида "10 дней", я стану самым лояльным человеком". Она издана в июле 1957. Но что могу я сказать сейчас, если я в марте арестован - и справедливо арестован - за нелегальную деятельность?

Нелепо пропадет и моя научная работа. Мне удалось доказать некоторые теоремы в геометрии, которые казались некоторым ученым небезынтересными. К сожалению, я не оформил своей работы в письменном виде, так как хотел предварительно проверить ее в широких научных дискуссиях. С этой целью я делал многочисленные доклады о своей работе. А сейчас все эти наброски обречены бесцельно погибнуть. И я еще раз чувствую нелепость того, что новые идеи могшие быть полезными науке, не появятся на свет или, по крайней мере, появятся со значительным опозданием - из-за моей ошибки в декабре 1956.

К этому сознанию нелепости моей преступной деятельности присоединяется горечь того, что мои действия бросили мрачный свет на мою жену Вербловскую и моего личного приятеля Заславского и привели их на скамью подсудимых.

Я прошу пересмотреть описательную часть приговора так, чтобы я почувствовал, что приговор в отношении меня до конца справедлив. Что же касается резолютивной части приговора, то, сознавая, что я своей нелегальной деятельностью совершил преступление, я не решаюсь просить ни о чем."

 

Написав и отправив заведенным порядком жалобы, мы устраивались ждать ответа на них и на прокурорский протест. Но уже в следующий понедельник, 16 сентября, вдруг приказывают: "С вещами!" Куда, зачем - не объясняют. Одно из неписанных в официальных, но главнейшее правило в жизни заключенного, более всего гнетущее его как личность, состоит в том что зеку никогда не говорят, ведут ли его в соседнюю камеру или на Дальний Восток. Держать в неведении его будущего - закон тюремного быта. Ну, выводят меня на шмон в те же клетки, что по прибытии. Затем во двор, где присоединяется Гена Зайцев, этапируемый после вступления приговора в законную силу. А затем - Ира Вербловская. Нас в боксах возят по городу. Заезжаем в "Кресты", берем там партию бытовиков. Конвой попался добрый, помнивший нас еще с дней суда. Двери боксов нам с Ирой открыли, мы сидим, держась за руки и в приоткрытую заднюю дверь воронка - поразительное добродушие - любуемся осенним солнечным Ленинградом. На одной из улиц, стоя под светофором, Ира даже углядела своего брата, приезжавшего в отпуск, в штатском (но на суд своей сестры не пришедшего, свидания с ней не просившего), стоявшего на углу. Он нас, конечно, не приметил, а она окликать не рискнула, дабы не сердить конвоя. Но мне показала, я тоже поглядел.

Привозят на Московский вокзал. Не туда, где мы привыкли садиться вольными, а примерно на полкилометра отступя по путям. Ведут с овчарками к особняком стоящему вагону.

- Шаг в сторону будет рассматриваться как побег, и конвой открывает огонь без предупреждения.

Идем человек двадцать, попарно, по приказу взявшись за руки (дабы руки были на виду, заняты и не шарили, чего не след). Мы с Ирой. Неуклюже помогаю ей вскарабкаться на какую-то высокую платформу, мой наспех повязанный узел с вещами рассыпается, путается. Вот и вагон. На вид - купейный. На деле - "столыпин". Описывать? Излишне!

 

Хотя тут нас с Ирой разлучили, но вагонный конвой запросто разрешал обмениваться записками и переговариваться, пока начальник-лейтенант спал, а он спал или делал вид, что спит, почти всю дорогу до Савеловского вокзала. В одной из записок она прислала стихи:

 

"На оконном стекле - решетка.

За решеткой - желтеющий лес.

Лишь порою хвойная щетка

Промелькнет на фоне небес.

 

Вместо двери в купе - решетка.

Вместо окон - глухая стена.

В коридоре тяжелой походкой

Расхаживает старшина.

 

В этих клетках-купе едут люди

С искалеченною судьбой.

Много крови, гадости, мути

Везут они за собой.

 

Я одна, ибо женщины редки,

Политических - вовсе нет.

Рядом ты. Наши клетки - соседки,

Я лицо твое вижу в стекле.

 

Слов любви не хочу повторять:

Над своею судьбой я не властна.

Но хочу тебя снова, как прежде, обнять.

Испытанья прошли не напрасно,

 

И рельсы на шпалах мне шепчут

Про странную долю мою.

И в этот сентябрьский вечер

Верю, надеюсь, люблю."

 

Мы переговаривались, шутили, не думая, ни куда, ни зачем нас везут. Радость встречи затмевала все. Захлебываясь, с волнением, Ира пересказывала мне судьбы других узников внутренней тюрьмы, с кем она познакомилась перестукиванием - переговариваясь через унитаз. Ее слова частично дополнял Гена Зайцев, с которым она прежде уже была заочно знакома тем же перестукиванием. Это знакомство имело продолжение: они встречались, оба освободившись, в мае 1963 года, когда Гена, поселившийся в Донбассе, обзавелся уже двумя детьми и в отпуск приезжал в Ленинград. Особенно пронзала Иру тогда судьба некоего Владимира Фрийде. Эмигрант или невозвращенец, он в 1956 году, поверив в либерализацию, решил то ли вернуться на Родину, то ли побывать туристом с паспортом ФРГ. Получив надлежащие визы и заверения в советском посольстве, поплыл теплоходом, увидел берега Ленинграда и на трапе был арестован[2]. Ему вменили измену Родине, шпионаж и еще что-то. Он выл - не в переносном, а в буквальном значении слова - в камере от отчаяния. Не понимал, зачем и кому это нужно. А Ира, еще увеличивая[...], сопереживала ему. Год же спустя, хлебнув лагерей, она писала мне по получении известия, что Фрийде врезали 25 лет:

- Фрийде получил многовато. Но почему-то меня это не трогает. Очерствела.

Да, имеется предел способности человека сочувствовать чужому горю. За некоторым порогом страдания уже перестаешь воспринимать... Но тогда она симпатизировала активно всем политическим (бытовиков, как видно из ее стихов, она уже тогда выделяла как чужих). Поведала она мне про Гену Дмитриева и Сережу Пирогова, с которым и в известном смысле была знакома еще на истфаке. Сопоставляла свои ежегодные поездки в Москву: в 1953 году на похороны Сталина; в 1954 году с хлопотами в министерстве, дабы ее распределили вместо Карелии в Якутию; в 1955 году в то же министерство с хлопотами по увольнению; в 1956 году "сопровождала мужа в научную командировку"; теперь вот в 1957 году "сопровождаю мужа в тюремную командировку". Гадала, когда еще и как поедет в Москву.

Где-то по пути к нам подсадили пару свежеосужденных мужичков из Новгорода. Они пересказали газетные новости - им в тюрьме регулярно давали газеты, которых мы были категорически лишены. Жаловались они, что "посадили ни за что". После мне почти не попадался человек в лагере, который бы не плакался, что сидит, мол, ни за что. Трудно разобраться, сколько в этом защитной реакции, сколько искренней веры в несправедливость. Но разговор с лицами на такой позиции получается с трудом, не получилось его и на этот раз.

Поздним вечером везли нас по послефестивальной Москве - еще не были содраны праздничные афиши, какие-то флажки. Двери снова были полуоткрыты и после духоты "столыпина" приятно дышалось ночной свежестью. Возили долго, выгружая по одному, по два. Вот в воронке остались мы с Ирой вдвоем, но в разных боксах. Узнавая улицы, увидели, что подвозят к Лубянке. Там разлучили. Прошмонали. Прием показался грубее, нежели в ленинградской тюрьме. И в то же время подчеркнуто формально законнее: например, квитанции на отобранное принесли тотчас же, а не парой дней спустя. Но лица были каменные. Общее впечатление о меньшей человечности окрепло, когда я вошел в камеру (одиночку тож). Площадью она вдвое меньше, чем в Ленинграде: строили нынешнюю внутреннюю тюрьму КГБ на Лубянке в 1935 году, а петербургскую - в 1875 году. Много ниже. В окнах были не простые стекла, а слюда с частой проволочной сеткой ("гофрированные стекла"), так что сквозь них никогда нельзя было увидеть голубизны неба, что удавалось видеть в Большом доме поверх щита-намордника, если стать впритык к подоконнику[3]. Взамен открывавшейся вверх фрамуги была форточка на уровне пола. Следовательно - по законам физики - воздух никогда не вентилировался выше уровня пола. Батарея помещалась не под окном, а у противоположной стенки, от чего зимой должен создаваться устойчивый перепад температур. И - самое главное неудобство - не было ни водопроводного крана, ни раковины, ни унитаза. Была параша, а на оправку водили два раза в сутки. Женщин держали на отдельном этаже, где надзирателями были только женщины.

Мы договорились, дабы разузнать, для чего нас привезли, сразу по приезде подать начальнику тюрьмы заявления с просьбой разрешить нам с Ирой свидания друг с другом. И авось? Попытка - не пытка, спрос - не беда. Подполковник вызвал меня и разъяснил, что это не в его власти, ибо мы числимся за Ленгорсудом, который и компетентен давать - не давать свидания. Что мы скоро вернемся в Ленинград и там сможем получить желаемое свидание. Что мы вернемся, как только дадим показания на процессе моего отца Щербакова И.Г., по делу которого в качестве свидетелей нас и привезли.

Про суд над моим отцом я рассказываю в §7. Приговор был вынесен 25 сентября, после чего мне дали свидание с ним. Кажется, дали свидание и ему с Ирой. А затем нас очень быстро повезли назад. На обратном пути конвой был недобрым, и мы с Ирой почти не имели возможности общаться. Конечно, в Ленинграде нам с ней никакого свидания не дали. Эта поездка, помимо того, что внесла элемент разнообразия в тюремную жизнь - мне предстояло проторчать еще семь месяцев в одиночке - явилась хорошей репетицией предстоящих мне этапов. Я передал матери просьбу насчет рюкзака-мешка-сумок, и она пошила мне великолепные тары для тюремных дорог, передала их в тюрьму.

Для нее мой увоз был тяжелым ударом, едва не сшибившим ее с ног. Дня два-три после нашего этапирования в Москву она явилась с обычной передачей мне в тюрьму. Старшина Шевченко, ведавший передачами (тогда их принимали не с Литейного, а с Воинова), бросил в окошечко:

- Не значится. Выбыл.

- Как? Куда?! Ведь еще же кассация!!

- Не знаю. Не положено. Нет такого.

Она тут же свалилась с приступом. Отдышавшись и навоображавшись самого худшего, побрела к адвокату. Райхман тоже всполошился, кинулся наводить справки, и ему довольно скоро удалось установить, что меня и Вербловскую увезли на процесс Щербакова. Он успокоил мать. Вот хотя бы на случай таких инцидентов следует не отказываться от защитника, будь то даже такая бездарная и трусливая адвокатесса, как Чекунова, защитница Щербакова. Мать, установив, что я в Москве, не смогла там со мной связаться: ее московские сестры Женя и Вероника побаивались прикосновения к судебно-тюремным инстанциям и не стали бы носить мне на Лубянку передач. Идея же контакта с новой женой отца, Марусей Лесновой, не могла бы вместиться в душу моей матери. Впрочем, постепенно и это осуществилось само собой, но на привыкание ушло несколько лет.

Вскоре у меня состоялось свидание с адвокатом. Иосиф Израилевич показал мне отзывы, пришедшие от Александрова, Борисова и Залгаллера, и поделился надеждами на впечатление, которое они произведут в Верховном Суде РСФСР при кассационном рассмотрении. Я тоже питал такие надежды. Не очень веря в это сам, он все же попытался внушить мне веру в предстоящую к сорокалетию амнистию, но когда я фыркнул, настаивать не настаивал. По его совету и исходя из того, что Данилыч без просьб с моей стороны дал благожелательный отзыв о моих работах, я сочинил, написал и отправил через тюремную администрацию ему письмо: своего рода завещание с перечислением всех моих сочинений, имевших отношение к геометрии, включая написанное еще курсе на четвертом эссе "Об ошибках, лежащих в основаниях геометрии". Сейчас я не включаю в перечень своих математических работ это произведение, хотя оно сохранилось. Письмо было довольно сухое, просить я его ни о чем не просил. Ставил в известность, что всеми моими математическими рукописями будет ведать Орловский. Не знаю, получил ли он письмо: ответа не было, а после освобождения я позабыл поинтересоваться.

Написал я в прокуратуру жалобу на недозволенные приемы следствия:

 

"В нарушение статей 166 и 181 (ныне ст.170) УПК, обязывающих следователя принимать меры к сохранению в тайне обстоятельств личной жизни обвиняемого и других лиц, привлекаемых к следствию, капитан Правдин рассказал Вербловской и другим лицам о каких-то якобы имевших место обстоятельствах моей личной жизни; мне он же рассказывал то-то о якобы имевших место фактах личной жизни таких-то свидетелей; Вайлю ст. лейт. Кривошеин рассказывал то-то про свидетелей Кудрову и Гальперина. Прошу привлечь к ответственности и принять меры к неповторению подобных случаев в следотделе УКГБ по ЛО..."

 

Ответа не получил. Следователи любят ссорить лиц, привлекаемых к следствию; причины см. в §15, где о подборе кадров. Например, Орловский мне писал позже, что следователи ему

 

"намекали, будто ты смотрел на меня как на "дешевого батрака", а другим, оказывается, говорили, что-де этот грязный тип Орловский кормился вокруг деятельности Пименова."

 

Ну, а разговоры на постельные темы помогают ссорить, снижать уважение, дегероизировать. Но даже если отвлечься от того, что они умышленно нарушают зачастую сию статью УПК или просто любят почесать язык на скабрезные темы (вроде Туркина), в законе имеется неувязка, затрудняющая исполнение этой статьи. Ведь обвиняемый должен быть ознакомлен СО ВСЕМИ материалами дела. Поэтому, в частности, я должен был читать акт психиатрического освидетельствования И.Д.Заславского, а форма акта такова, что из него я - и Ира, и любой другой - узнаю, что до ареста он половой жизнью не жил. Ограничить же мое знакомство с этим актом следователи права не имеют. Таким же образом я познакомился со многими обстоятельствами интимной жизни моей матери, про часть которых упомянул в конце §1 гл.3.

Но все описанное не занимало щедро предоставляемого тюрьмою времени. Я был один и вежливо, но непреклонно отстранял то и дело возобновлявшиеся предложения сначала Правдина и Рогова, а потом Луканкина дать мне сокамерника. Игорь - как математик - тоже предпочитал одиночество.

 

“Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало.

Два важных правила ты выслушай сначала:

Ты лучше голодай, чем что попало ешь,

И лучше будь один, чем вместе с кем попало."

 

Причин, почему начальство считалось с моим желанием, я не понимаю. То ли времена были еще такие либеральные? То ли они боялись моего красноречия и пугались, что я распропагандирую сокамерника? Вайль и Данилов все время имели сокамерников. Один такой компаньон развлекался: положит, бывало, спящему Борису жгут из ваты между пальцев ноги, подожжет и взрывается хохотом, когда тот внезапно проснется от ожога и метнется к ноге. Тоже занятие от скуки, ничем не хуже других занятий... Ира же пребывала в вынужденном одиночестве: женщин больше не было. Для нее оно было особенно мучительно. Ведь она и повыдала-то все, что знала и о чем смутно догадывалась, только из потребности разговаривать. РАЗГОВАРИВАТЬ. Все равно с кем, все равно о чем, не взвешивая последствий, но разговаривать!

- Меня целых двенадцать дней не вызывали на допрос, - с ужасом произнесла она мне на "очной ставке" в июне. А теперь поползут не двенадцать, а сто двадцать дней, за которые ее никуда вызывать не будут, в течение которых ей не с кем не то, что поговорить, но даже парой фраз переброситься.

 

"День сегодня бесконечно долог,

Слово "время" потеряло смысл.

Жжет сознанье тысячью иголок

Все одна навязчивая мысль..."

 

"Час я мою чистый стол,

Два - такой же чистый пол.

Тряпка рассыпается,

Уборка кончается."

 

И она кидалась перестукиваться, переговариваться, переписываться, убеждать надзирателей... С одним она установила особо хорошие отношения: он даже пускал ее ко мне в постель. Но нам от любезности этой было не совсем по себе, визиты эти прекратились скорее по нашей стыдливости. Всего во внутренней тюрьме Ира провела 380 суток.

Я тоже немного перестукивался. Но в сотню раз менее интенсивно, нежели она. Говоря точнее, я иногда отвечал на вызывающий камеру стук, но сам его никогда не затевал. Голиков обучил меня морзянке и поведал подробности про свою группу. Пустынцев прибавил кое-какие детали. Я относился к ним с интересом и в то же время настороженно, памятуя, что по рассказам во время суда Бориса, их подельник Трофимов, мол, каялся и уговаривал каяться его, Бориса. Логика была распространенная: все, мол, пропало, так надо выкручиваться ценой подешевле. Как это позже прозрачно сформулировал Михаил Мейлах: "Этот процесс не принципиальный, а конкретный. Поэтому нечего разворачивать принципы". Борис не то, чтобы поддавшись Трофимову, уговаривал меня в свою очередь каяться (как я не совсем удачно выразился в письме Орловскому позже), но зондировал в этом направлении: есть, дескать, и такое мнение, тоже человека с высшим образованием... Как я понимаю, эти "следственные" настроения минули к дате суда над той группой, и держались они в суде прилично. Но я-то в камере не знал, как они держались на процессе, я помнил то, что мне рассказывал Борис Вайль! С Голиковым наладился было содержательный спор о Моммзене, но оборвался из-за перевода меня в другую камеру. На прогулочном дворике Тельников перебросил записочку:

 

"Дорогой товарищ! Встретимся после освобождения у Сфинксов по таким-то дням недели таких-то месяцев. Опознаем друг друга так-то. Не прекратим борьбу никогда! Записку съешь!!"

 

Этот было уже попозже, ибо хорошо помню, что жрал записку во время второго суда, ознакомив с ее содержанием всех своих подельников, С Тельниковым же повидался много позже, и не у Сфинксов на Университетской набережной, а в Москве, когда во второй половине шестидесятых годов в один из моих приездов в Москву он разыскал меня через общих знакомых[4].

И этих занятий было мало, чтобы заполнить время. Часть его уходила на математику, которой я занялся с апреля. Но новые идеи не рождались, сверх родившихся в апреле. А разработка старых упиралась не только в нехватку специальной литературы и в отсутствие аудитории, по реакции которой я понимал бы, ЧТО нуждается в доработке, а что - тривиально. Даже письменных принадлежностей не дозволяли. Палочкой-выручалочкой для моей психики оказалась классическая литература плюс моя привычка учить наизусть длинные тексты. Я учил Гомера, А.К.Толстого, Пастернака, "Илиаду", "Портрет", "Спекторского", "Лейтенанта Шмидта", "Девятьсот пятый год". Первых двух я всегда любил, а Пастернака открыла для меня Ира. Она настойчиво месяца два повторяла в записках, чтобы я взял в библиотеке его почитать. Я упирался, помня, как он мне в юности не нравился. Но она перемогла. Я выписал в очередной раз в десять дней - пленился музыкой - стал учить наизусть. Подчеркну, что это происходило за год до скандала с Пастернаком, так что на ее и на мой выбор влияли только ПОЭТИЧЕСКИЕ соображения. Прочел я всего Дюма по-французски, перечитал по-английски всего Шекспира и почти всего Скотта. Не могу вспомнить, из какого это романа Скотта стихи:

 

"For he who builds his faith upon

The Holy Text of pikes and gun

Device all controversies by infaillible artillery

And prove his doctrine orthodox

By apostolic blows and knocks,

 

Которые я тогда переводил вот так:

 

"Кто в основание веры кладет

Насилие, ненависть да эшафот,

Избавится от всех противоречий

Залпом непогрешимой картечи.

Что учение его передовое -

Докажет путем мордобоя."

Над Шиллером по-немецки я преимущественно спал, даже в тюрьме он скучен, еще скучнее, чем "Клим Самгин". Впрочем, его "Валленштейн" - исключение, он затронул какие-то чувства во мне. Еще в тот же период я "написал" в первый раз свои мемуары - в стихах от своих легендарных "предков" из трагедии "Борис Годунов" до того момента, как

 

"И в одиночке вот уж двести суток

Как не гаснет свет."

 

Раз в месяц майор Луканкин вызывал меня и давал при нем прочитывать приходившие на мое имя письма. Мать старалась поддерживать во мне бодрость. Эрнст с августа 1957 по апрель 1958 года прислал мне 22 письма и открытки. Он пересказывал газеты и пользовался каждым праздником (вплоть до "дня шахтера" и ему подобных) как предлогом для послания. Только одно из его писем не дошло до меня, скорее всего потому, что он в нем формулировал доводы в пользу подачи кассационной жалобы, т.е. "затрагивал дело", что в принципе запрещено. Бывало, я даже беседовал с Луканкиным по содержанию писем Орловского. Так - собственно, хронологически это позже, но неважно - Эрнст написал мне, что в "Ленинградской правде" опубликована статья генерал-лейтенанта Миронова о ленинградском УКГБ. Я спрашиваю Луканкина:

- А что, разве Миронова повысили в чине?

- Нет, тут Орловский ошибается. Николай Романович по-прежнему генерал-майор.

К концу года стали приходить письма от отца с обратным адресом "Мордовская АССР. Зубово-Полянский р-н. Сосновка ЖХ 385/7-1-12".

Так вот и плелась уже вроде бы устоявшаяся жизнь на пятом этаже внутренней тюрьмы. Ибо тогда в этом шестиэтажном здании (которое фальшивыми окнами с улицы Каляева замаскировано под трехэтажное) был заселен один только пятый этаж. Это позже первый этаж КГБ передало в аренду ОБХСС.

 

§2. Я раскаиваюсь в своей умеренности

 

Текст определения Верхсуда; сравнение его с приговором; бессовестное вранье вместо юридической точности; решимость их изобличить; гонения на свидетелей; иней

 

Под Новый год нам всем под расписку вручили Определение Верховного Суда РСФСР, отменявшего приговор по мотивам протеста, т.е. "за мягкостью". Вот его текст с небольшими сокращениями, устраняющими канцелярский реквизит, который можно почерпнуть из текста приговора в §18 гл.1; этот же реквизит убран из текста моей кассационной жалобы и ряда других цитируемых ниже документов.

 

копия

уг.дело № 78-70-25 1957

ОПРЕДЕЛЕНИЕ

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в составе:

Председательствующего Крюкова В.В.

Членов суда Кетова А.И. и Фадеева Г.Е.

рассмотрела в судебном заседании от 7 декабря 1957 года кассационный протест прокурора города Ленинграда и кассационные жалобы...

заслушав доклад члена Верховного Суда РСФСР Кетова, заключение прокурора Степановой об удовлетворении протеста и объяснения адвокатов Райхмана, Зеркина, Шафира и Кугель, Судебная коллегия

у с т а н о в и л а:

Пименов, Вайль, Данилов, Заславский и Вербловская признаны виновными в проведении антисоветской деятельности, которая заключалась в следующем:

Пименов, имея антисоветские убеждения, среди окружавших его лиц проводил антисоветскую агитацию, распространял антисоветские рукописи. С конца 1956 года он вел работу по обработке молодежи в антисоветском духе по созданию антисоветской организации для борьбы с существующим в СССР строем. С участием осужденного Вайля он создал такую группу и предпринимал попытки к созданию других групп и привлечения других лиц к антисоветской деятельности.

В 1954 году Пименов написал антисоветскую статью под названием "Судьбы русской революции", в которой содержалась клевета на Коммунистическую партию, Советское правительство и призывы к борьбе с существующим строем. Статью эту Пименов давал читать своим знакомым. В мае месяце 1956 года Пименов написал антисоветскую статью по поводу выступления одного из руководителей Советского государства, в которой изложил свое враждебное отношение к Коммунистической партии, руководителям КПСС и Советского правительства. В ноябре 1956 года Пименов написал антисоветские тезисы по поводу венгерских событий, дважды обсуждая их среди участников созданной им антисоветской организации. Впоследствии Пименов написал статью аналогичного содержания, распространив ее среди своих единомышленников. Пименов в квартире своей сожительницы Вербловской с ноября 1956 года по март 1957 года систематически читал участникам организации лекции и доклады, истолковывая в них отдельные вопросы с антисоветских позиций. 13 февраля 1957 года Пименов в квартире Вербловской производил обсуждение программы совместной антисоветской деятельности.

 

В декабре месяце 1956 года, познакомившись с Вайлем, Пименов принял меры к созданию антисоветской группы среди студентов Ленинградского библиотечного института, где в этих целях было проведено четыре нелегальных собрания.

В январе месяце 1957 года Пименов написал тезисы программы своей антисоветской деятельности и передал их Вайлю для ознакомления других лиц.

В феврале 1957 года Пименов изготовил антисоветскую листовку и пытался распространить ее накануне дня выборов 3 марта 1957 года.

В марте месяце 1957 года Пименов написал антисоветскую статью, озаглавив ее "Что такое социализм", в которой клеветал на деятельность Коммунистической партии и Советского правительства.

ВАЙЛЬ в 1955 вместе с Даниловым и неким Невструевым составили антисоветскую листовку, которую они пытались распространить в г.Курске, но впоследствии от своих намерений отказались и листовку уничтожили.

Кроме того, Вайль вступил в преступную связь с Пименовым и по его предложению участвовал в создании антисоветской группы в Ленинградском библиотечном институте. В этих целях Вайль организовал четыре нелегальных собрания, на которых обсуждались вопросы антисоветской деятельности. Вайль получал от Пименова антисоветские рукописи, хранил их и распространял среди окружавших его лиц.

В январе месяце 1957 года Вайль, находясь в г.Курске, установил преступную связь с Даниловым, пытался создать там антисоветскую группу.

В феврале месяце 1957 года Вайль в целях привлечения к антисоветской деятельности Жолудева с ведома Пименова выезжал в г.Новгород.

ДАНИЛОВ в 1955 вместе с Вайлем участвовал в составлении антисоветской листовки. Он же в январе 1957 г. принял предложение Вайля об участии в антисоветской организации и в период с января по март 1957 года систематически занимался сбором различных провокационных слухов и в виде так называемой "информации" посылал их в Вайлю в г.Ленинград. В своих письмах Данилов требовал от Вайля выслать ему антисоветские листовки для распространения их в г.Курске.

В июле 1956 г. Данилов написал Вайлю в Ленинград письма антисоветского содержания.

ЗАСЛАВСКИЙ, будучи знаком с Пименовым, весной 1955 составил вопросник под названием "анкета страны" для сбора сведений антисоветского содержания.

В 1956 года Заславский написал статью антисоветского содержания по поводу венгерских событий, которую он передал Пименову.

С ноября 1956 г. по март 1957 года Заславский систематически посещал квартиру Вербловской и Пименова, где с антисоветских позиций обсуждались вопросы историко-революционной борьбы в России, вопросы социалистического строительства и т.п.

ВЕРБЛОВСКАЯ, состоя с Пименовым в незарегистрированном браке, с мая месяца 1956 по день ее ареста занималась антисоветской деятельностью.

В июне месяце 1956 года Вербловская, опасаясь обыска в своей квартире, отвезла к Левиной антисоветские статьи Пименова, написанные им по поводу выступления одного из руководителей Советского государства.

В ноябре и декабре месяцах 1956 года Вербловская принимала участие в обсуждении антисоветских тезисов Пименова по венгерскому вопросу.

В январе 1957 года, опасаясь обыска и желая сохранить антисоветские рукописи Пименова, Вербловская отнесла их к своему отцу. После ареста Пименова, Вербловская эти рукописи передала своей подруге Шрифтейлик.

В период с января по март 1957 г. Вербловская неоднократно участвовала в нелегальных сборищах, устраиваемых Пименовым, и однажды среди участников антисоветской организации прочитала стихотворение антисоветского содержания.

В марте месяце 1957 года после ареста Пименова Вербловская пыталась установить связь между Вайлем и Кудровой.

Обвинение Данилова, Заславского и Вербловской в том, что они занимались антисоветской деятельностью в составе организованной группы, суд счел недоказанным и по обвинению их по ст.58-11 вынес оправдательный приговор.

В протесте прокурора поставлен вопрос об отмене приговора за необоснованным оправданием Данилова и Вербловской по ст.58-11 и за мягкостью меры наказания, определенной всем осужденным.

В кассационных жалобах:

Адвокат Райхман просит исключить из приговора обвинение Пименова по ст.58-11, а по ст.58-10 снизить меру наказания.

Пименов не отрицает своего участия в антисоветской деятельности, но считает, что некоторые эпизоды вменены ему в вину необоснованно.

Адвокат Зеркин просит исключить обвинение Вайля по ст.58-11, а по ст.58-10 избрать наказание Вайля с применением ст.53. Вайль просит о пересмотре дела.

Адвокат Шафир просит приговор в отношении Заславского отменить с прекращением дела производством. Заславский считает, что он осужден необоснованно.

Адвокат Кугель просит в отношении Вербловской приговор отменить и дело производством прекратить. Об этом же просит в жалобе осужденная Вербловская.

Проверив материал дела, обсудив доводы кассационного протеста и кассационных жалоб, Судебная коллегия находит, что приговор ... подлежит отмене по мотивам протеста.

Виновность Пименова в проведении антисоветской деятельности доказана фактом изъятия многочисленных написанных им лично рукописей антисоветского содержания. Показаниями осужденных Вайля, Заславского, Вербловской и свидетелей Вишнякова, Кузнецова, Корбута, Бубулиса, Палагина, Шейниса, Зубер-Яникун и других установлено, что Пименов участвовал в создании нелегальной антисоветской организации, был ее руководителем и на устраиваемых сборищах читал свои рукописи антисоветского содержания, проводил их обсуждение, допускал при этом злобные антисоветские высказывания. Сам Пименов в своих показаниях не отрицал того, что он являлся организатором антисоветской группировки в Библиотечном институте.

Из показаний Вайля, свидетелей Кудрявцева, Вишнякова видно, что на одном из сборищ Пименов выступил с предложением расклеить листовки антисоветского содержания ко дню выборов в местные советы. Он же участвовал в составлении программы организации. Таким образом, виновность Пименова по предъявленному ему обвинению является полностью установленной.

Вайль не отрицает своей вины. Так, Вайль показал, что после знакомства с Пименовым в декабре месяце 1956, он предложил Пименову "подумать о программе" их организации, представил для этой цели свои черновики. Вайль подготовил и участвовал в четырех собраниях, организованных с участием некоторых студентов Библиотечного института, на которых Пименов с антисоветских позиций истолковывал политику Советского правительства и советскую действительность.

Изложенные обстоятельства нашли подтверждение в показаниях свидетелей Грекова, Кудрявцева, Бубулиса и других. Вайль не отрицает того, что он по заданию Пименова участвовал в сборе враждебной информации о Советской действительности. Он же привлек для этой цели осужденного Данилова, причем источником этих "сведений" явилось прослушивание антисоветских передач радиостанции "Голос Америки".

В своих объяснениях Пименов также утверждал, что он давал Вайлю много аналогичных поручений (л.д.145, т.9). Поэтому суд правильно признал Вайля виновным по ст.58-10 и 58-11.

Виновность ЗАСЛАВСКОГО полностью установлена фактом обнаружения и изъятия у него при обыске написанных им статей антисоветского содержания.

Заславский не отрицает также своей связи с Пименовым, следствием чего явилось систематическое посещение организуемых Пименовым сборищ, на которых Заславский принимал участие в обсуждении программы и докладов Пименова явно антисоветского содержания. Заславский получил от Пименова исполненные последним рукописи антисоветского содержания. В частности, при обыске у Заславского изъят текст машинописной рукописи Пименова, озаглавленной "Тезисы о Венгрии" (т.7, л.д.62-68) злобного антисоветского содержания. Заславский комментировал некоторые другие статьи Пименова (л.д.10, т.7, л.д.7-9, т.7).

Виновность ВЕРБЛОВСКОЙ доказана показаниями свидетелей Шейниса, Зубер-Яникун, Рохлина, Шрифтейлик. Вербловская в своих показаниях в суде не отрицала того, что она участвовала в обсуждении так называемых тезисов "о Венгрии", составленных Пименовым, в которых содержалась клевета на Советский Союз. Она же читала на одном из сборищ стихотворение антисоветского содержания. Будучи хорошо информированной о преступной антисоветской деятельности Пименова, Вербловская после его ареста приняла меры к сохранению антисоветских рукописей Пименова.

В предъявленном обвинении Данилов изобличен фактом изъятия его письма, в котором Данилов выражает свое враждебное отношение к советской действительности и высказывает свое желание бороться с существующим в СССР строем (л.д.16, т.8). Данилов в своих показаниях не отрицает того, что он дал согласие Вайлю быть членом их организации и выполнял отдельные поручения Вайля по сбору враждебной и тенденциозной информации о советской действительности. Факт преступной связи Данилова с группой Вайля - Пименова установлен приобщенной к делу перепиской Данилова с Вайлем (л.д.26, 29, т.8).

Определяя Пименову, Вайлю, Заславскому, Данилову и Вербловской меру наказания по ст.58-10, суд не дал надлежащей оценки особой тяжести совершенным ими преступлениям, а также и тому обстоятельству, что осужденные занимались антисоветской деятельностью на протяжении длительного периода времени с привлечением в организуемые Пименовым и Вайлем сборища значительного числа лиц преимущественно из числа студенческой молодежи. При этом следует иметь в виду, что Пименов являлся инициатором и руководителем указанной группировки.

Оправдывая Вербловскую и Данилова по ст.58-11, суд оставил без оценки те обстоятельства, что Вербловская систематически участвовала в организуемых у нее на квартире сборищах. Она же после ареста Пименова приняла активные меры к сокрытию следов преступления, скрыв от органов следствия исполненные Пименовым рукописи антисоветского содержания.

Данилов хотя и не принимал непосредственного участия в организуемых Пименовым сборищах, но, находясь в г. Курске, знал о существовании антисоветской организации Пименова, дал согласие работать для этой организации, посылал Вайлю в г.Ленинград так называемые "информации". Данилов признал в суде свою вину в связи с группой Вайля в г.Ленинграде.

По изложенным выше основаниям кассационные жалобы осужденных и их адвокатов удовлетворению не подлежат.

На основании изложенного и руководствуясь ст.436 УПК, ...

ОПРЕДЕЛИЛА:

Протест прокурора г. Ленинграда удовлетворить. Приговор Ленинградского городского суда от 6 сентября 1957 в отношении... отменить со стадии судебного следствия, дело направить на новое рассмотрение в тот же суд в ином составе судей.

Кассационные жалобы осужденных и их адвокатов оставить без удовлетворения.

п.п.Председательствующий - КРЮКОВ, члены: Кетов, Фадеев

Копия верна:                            Зам.Председателя Ленгорсуда

подпись                                    Н.Исакова

отп. 9 экз.                                экз. № 4"

 

 

Это определение резко переменило мое настроение. Перечитывая его раз за разом на протяжении января, я все более и более заводился, возмущаясь явной бесчестностью коллегии из трех поименованных членов. Эта бесчестность так и перла едва ли не из каждой строчки. Например, в приговоре в нескольких местах сказано: "Машинописные текст доклада "О культе личности и его последствиях" и послесловие "По поводу речи Н.С.Хрущева"." В определении же этот документ именуется "статья по поводу выступления одного из руководителей Советского государства". Почему? Зачем суд затирает точное наименование конкретного документа - вопреки стандартным требованиям правосудия? Да потому, что в 1957 году сам автор доклада Хрущев в ответ на вопрос иностранных журналистов, имеются ли в опубликованном на Западе тексте его доклада о культе личности неточности, произнес:

- Мне некогда читать каждую фальшивку.

Ну, коли "хозяин" дает понять, что, мол, "я не я и лошадь не моя", то естественно, что холуйская коллегия стремится уменьшить упоминание кличек этой "лошади" в официальном документе. Но какое это имеет отношение в Правосудию?!

В приговоре сказано, что

 

"в квартире Вербловской... Пименов систематически читал своим знакомым лекции и доклады по некоторым вопросам революционной борьбы в царской России и социалистического строительства в СССР с антимарксистских и антисоветских позиций."

 

В определении:

 

"...в квартире Вербловской... систематически читал участникам организации лекции и доклады, истолковывая в них отдельные вопросы с антисоветских позиций."

 

Резче, неопределеннее и страшнее для свидетелей, гуртом превращаемых в "участников организации". И - необоснованнее, ибо приговор не называл гостей так, а определение претендовало, якобы они лишь ПЕРЕСКАЗЫВАЮТ ПРИГОВОР: процитированному месту предшествует преамбула, в которой сказано, что, дескать, приговором подсудимые признаны виновными в следующем.

Тот же переход от конкретного указания к завыванию виден и в том, что в Приговоре тезисы называются, как в оригинале, "Венгерская революция", а в Определении про них говорится: "антисоветские тезисы по поводу венгерских событий", а в двух местах даже закавычивается, словно это и есть название тезисов: "Тезисы о Венгрии". Разумеется, в том же духе в Определении не называется конкретно "Правда о Венгрии", а бормочется: "другая статья аналогичного содержания", причем - в прямом противоречии с тем, что УСТАНОВИЛ суд в приговоре, пишется, будто бы эту статью написал Пименов, а не Шейнис. И все это искажение подается под шапкой объективного изложения приговора...

Такие пассажи, задолго до того, как я дошел до резолютивной части определения, вызвали уже при первом чтении ощущение априорной несправедливости, идущей сверху. Ведь несправедливость состоит, как правило, не в том, ЧТО делается, а в том, КАК делается. Можно дать вдвое больший срок, но осужденный будет чувствовать себя наказанным справедливо. И вся моя кассационная жалоба была проникнута поиском справедливых формулировок. А тут я натыкаюсь на прямую, бесспорную и заведомую для членов коллегии фальсификацию приговора, на который ссылается определение. Это не породило во мне уважения к писавшей определение судебной коллегии, а, наоборот, вызвало желание бороться и против коллегии и против порядков, при которых такие бесчестные личности оказываются в состоянии вещать от имени Правосудия. Настроение, овладевавшее было мною в кассационной жалобе - вот я в том-то оказался неправ, я вот в том-то ошибался, надобно пересмотреть свои взгляды, признать правоту - хотя бы частичную - тех, кого я полагал своими противниками, - быстро сменялось настроением, диктовавшим, что надо продемонстрировать непреклонность своих убеждений, правота коих подтверждается самим фактом такого вранья от имени Правосудия.

Уже с такими мыслями и эмоциями я продолжал вчитываться в лежавшие передо мною документы. В приговоре:

 

"Написал "Что такое социализм", в которой путем тенденциозно подобранных фактов пытался опорочить историю и деятельность КПСС..."

 

В определении:

 

"Написал антисоветскую статью..., в которой клеветал на деятельность Коммунистической партии..."

 

Ну, знаете! Ведь "клевета", подобно "антисоветский", - не эмоциональный вскрик, не ругательное словцо, а юридический ТЕРМИН. У термина этого имеется совершенно точно определенное законом содержание: заведомо ложное утверждение, порочащее лицо или юридическое лицо. Значит, дабы доказать состав клеветы, необходимо доказать три вещи: 1) данное утверждение порочит данное лицо; 2) данное утверждение ложно; 3) автору или распространителю данного утверждения известно, что оно ложно. В случае же со статьей даже враждебно настроенная экспертиза была вынуждена признать, что ни одна цитата (а статья сплошь состояла из цитат и их сопоставлений) не переврана ни буквально, ни контекстуально. Суд в приговоре говорил о манипуляции с ФАКТАМИ, а не с вымыслами. Тут бы Верховному Суду указать низшим судьям, что Закон не предусматривает такого уголовного преступления, как "манипуляция с фактами", и исключить сей эпизод из обвинения как не содержащий состава преступления. И авторитетность приговора только возросла бы. Вместо этого определение имеет наглость ссылаться на приговор, якобы установивший наличие клеветы! Из текста моей кассационной жалобы, из моего последнего слова видно, как болезненно воспринимал я оскорбительное для меня обвинение в клевете. Самое надежное средство восстановить меня против кого-либо - обвинить меня в клевете. Определение достигло этой цели, восстановило меня против названной Коллегии, и не только против нее.

В приговоре про листовку Вайля - Данилова сказано, что они "пытались размножить и намеревались распространить". В определении же: "... пытались распространить". А кому, как не юристам в Верховном Суде, знать, что НАМЕРЕНИЕ и ПОПЫТКА - юридически различные термины, влекущие разное наказание! А ведь как раз в этом эпизоде присутствовал повод проявить себя грамотным юристом в период восстановления законности! Ведь вменение Вайлю и Данилову этой листовки, факт существования которой НЕ УСТАНОВЛЕН ОБЪЕКТИВНО, - имелся только самооговор подсудимых при полном отрицании остававшегося на воле якобы третьего участника Невструева, даже не вызванного в суд; при отсутствии каких бы то ни было материальных следов листовки или приготовления к ней - и относительно которой имел место ДОБРОВОЛЬНЫЙ ОТКАЗ подсудимых от совершения деяния - само по себе это ВМЕНЕНИЕ по меньшей мере спорно. Блюдущему законность Верхсуду надлежало бы вычеркнуть сей эпизод из обвинения Вайля и Данилова. Или потребовать провести доследование, указав суду на обязательность вызова Невструева в судебное заседание. Но данный состав судебной коллегии думал не о справедливости, не о юридической точности, а о конъюнктуре: выше их стоящие начальники указали тащить и не пущать, так тащи и неча рассусоливать о разных там тонкостях! Неудивительно, что и сама по себе такая позиция Коллегии восстанавливала и против нее и против тех, кто облек оную Коллегию полномочиями. Тем более восстанавливала она именно нас, ибо мы все происходящее расценивали преимущественно в аспекте: возрождается ли сталинщина или ее наследие ликвидируется? Всякое "тащить не миндальничать", "удар зубодробительный, удар скуловорот", "партия - это рука миллионнопалая, сжатая в один дробящий кулак" и т.п. воспринималось нами как возрождение Сталина - т.е. как зло, с которым надо биться.

Вопрос о власти в стране, в которой живешь и которая родная - сложнее отношения к голой силе. Хочется уважать власть в своей родной стране. Несправедливость же от имени власти пресекает любые попытки к уважению. От всякой несправедливости власть нравственно проигрывает - о какой бы нравственности ни говорить. И начавшееся было у нас в душах движение в сторону уважения к власти сменялось - мгновенно сменялось - противоположным движением, при котором вспыхивали пушкинские слова: "Представь себе судьбу в виде громадного орангутанга, с которым ты прикован на одну цепь..."

Не задерживался я уже недоуменно на таких нелепостях, как "сведения антисоветского содержания", на том, что "... Вербловская... среди участников антисоветской организации (у себя-то дома!) прочитала стихотворение антисоветского содержания", на том, что ей вменялась попытка "установить связь между Вайлем и Кудровой", не конкретизуя ни кто такая Кудрова, ни что за связь. Раздражало пренебрежение судебной коллегии к фактам. Я виновным в антисоветской деятельности себя не признал, так и записано в протоколе судебного заседания. Суд выразился осторожно: "Объяснения Пименова с частичным признанием своей вины".   А коллегия, сминая всякие там никчемные юридические тонкости, пересказывает приговор так: "Пименов, Вайль, Данилов виновными себя признали." Лжет, якобы "в кассационной жалобе Пименов не отрицает своего участия в антисоветской деятельности", хотя как АНТИСОВЕТСКОСТЬ-ТО я и отрицал! Для доказательства моей преступной деятельности коллегия ссылается на показания Кузнецова, который настолько все отрицал, что суд в приговоре вынужден был изъять из обвинения весь связанный с ним эпизод.

Бесили меня, привыкшего к строго логическим умозаключениям, логические (юридические тем самым) нелепицы. В определении имеется два пассажа:

 

"Пименов ... считает, что некоторые эпизоды вменены ему в вину необоснованно".

"Таким образом, виновность Пименова по предъявленному ему обвинению является полностью установленной."

 

В самом деле, вроде бы я признаю факты, достаточные, чтобы закатать меня по ст.58-10-11. Но некоторые факты - например, создание организации у себя на дому - я отрицаю. Коллегия рассуждает, что раз я признаю то, чего уже довольно для осуждения, то значит, виновность по предъявленному обвинению ПОЛНОСТЬЮ доказана. А ну, как учили меня в матмеховских семинарах, давайте рассмотрим пример на иллюстрацию общего утверждения. Допустим, Икса обвиняют в том, что он взорвал мост через Днепр и Московский Кремль. Икс признает, что взорвал мост, но отрицает взрыв Кремля. Взрыва моста достаточно, чтобы расстрелять Икса как диверсанта. Достаточно ли этого, чтобы утверждать, будто виновность Икса по предъявленному обвинению установлена полностью? Пример превращается к контрпример...

В целях очернительства Коллегия вырывает один-два фактика и обобщает их вопреки фактам: несколько, порядка 5%, сведений в "информации", как я рассказывал в гл.1, просочилось из радиопередач. Определение же утверждает как непреложный факт, что, мол

 

"источником этих "сведений" явилось прослушивание антисоветских передач радиостанции "Голос Америки",

 

имея в виду ВСЮ информацию.

Рассерженный, взъерошенный, оскорбленный, негодующий, ходил я взад-вперед по камере и метал молнии. Если в прошлый раз в своем последнем слове под воздействием корректности следствия и юридической строгости судопроизводства, впечатленный отсутствием массовых репрессий на воле и в ожидании суда над Молотовым, я призывал в зале суда своих друзей к прекращению нелегальной деятельности, то теперь я готовился к иному. Я рвался выйти и обличить наподобие Савонаролы "их", поправших Закон сверху. Ни о каком примирении говорить я не собирался. Напротив, решился доказать в суде, что всякий порядочный человек должен следовать нашему примеру. Гадал, что явилось причиной такой вопиющей несправедливости. То ли просто привычка к небрежности: "А, и так слопают!" То ли кого наверху задел мой процесс лично? То ли это общая политика "завинчивания гаек"? Ведь о том, что делается на воле, я ничего толком не знал. Ну, из реплик свидетелей на прошлом процессе у меня сложилось ощущение, что идет весна, что общее движение - в сторону либерализации. Правда, Орловский старался дать понять, что ”бочке меду есть ложка дегтю", но эти его "крохотные" оговорки не воспринимались нами, как следовало бы и как можно было их воспринять в хладнокровном бытии. Ну, видел я газеты с портретами новых членов Политбюро, что на июньском пленуме, и прочел пару передовых (попутчики на этапе). Ну, проговорился один надзиратель, что Жукова сняли. Ну, все мы знали, что никакой амнистии к праздникам не дали. Вот и попробуйте из таких “элементов информации" вывести безошибочное умозаключение!

Как бы там ни было, несправедливость была налицо: поскольку прокуратура, загипнотизированная научным значением Заславского, не опротестовала приговор в его отношении, постольку - фактам вопреки и в разрез с его собственными признаниями - роль Заславского в Определении преуменьшалась. То, что ставилось в вину Вербловской, - не ставилось в вину Заславскому. А ведь бесспорно, что она знала и делала неизмеримо меньше его, исключая разве лишь ее послеарестную деятельность по укрывательству моих вещей.

В таких чувствах застиг меня адвокат, пришедший, кажется, 13 декабря советоваться со мной о линии защиты на предстоящем суде. Он отчитал меня за резкости вроде вышенаписанных рассуждений, велел "выкинуть глупости из головы". Обнадежил, что, по всей вероятности, в этот раз дадут мне на всю катушку - 10 лет. Выразил надежду, что при последующем кассационном рассмотрении удастся годик-другой сбросить.

Подобные чувства возмущения, желания дать отпор возникали и у других подсудимых. Лучшим доказательством этого утверждения было бы сравнение последних слов на первом процессе с последним словом на втором. Готовность наклонить голову при первом суде - и вызывающее заявление свое правоты и несправедливости суда на втором.

Раздражение шло еще и от того, что - вопреки корректности подготовки первого судоговорения - мне не дали бумагу для подготовки к защите. Потребовалось много заявлений Ронжину и Вольняшину, чтобы наконец - в ночь перед судом - мне выдали карандаш и считанное число листов бумаги, отдали мои записи по делу. Вот они "права на защиту" и "равенство сторон". О новом ознакомлении с делом не могло быть и речи: помни наизусть, то, что ты читал полгода назад!

Никто из свидетелей, повторно вызванных на процесс, конечно, не читал Определения: знали лишь, что "суд отменили". Но зато почти все свидетели испытали гонения. Орловский по окончании аспирантуры нигде не смог приискать себе работы по специальности - математик, дефицитнейшая профессия в те годы - и даже не по специальности. Перебивался временными приработками. Зубер было отменено ее распределение по окончании университета, она несколько месяцев искала работу, нашла уже после второго суда. Адамацкого, Бубулиса, Грекова, Кудрявцева, Кузнецова  выгнали из институтов. Шейниса - из аспирантуры. Миролюбова - с работы из Политехнического. Разумеется, всех их исключили из комсомола, а Миролюбова из партии. Корбута, Лейтман, Назимову и, кажется, Палагина, выгнали только из комсомола, а не с работ-учеб. Забавно, как добрались до Шейниса - Назимовой. Гальперин проговорился о Кире Лейтман, и ту на бюро райкома стали исключать из комсомола за причастность к антисоветской организации Пименова. Кто-то в момент исключения полюбопытствовал: как же она познакомилась с Пименовым, раз не в одном с ним институте занималась? Она призналась: через Назимову, Аллу Константиновну, преподавательницу марксизма. Шок был таким, что слушание дела приостановили, вызвали Назимову, убедились, что студентка Лейтман ее не оговаривает, и с ходу отобрали у нее комсомольский билет. Несколько дней спустя Шейнис, спокойно трудившийся в своей московской аспирантуре, и никем не тревожимый, счел нужным доложить по начальству, что у него в графе "жена" в анкете имеют место быть изменения: вместо "член ВЛКСМ" следует читать "беспартийная". От него затребовали объяснений, сначала устных, потом объяснительной записки, из которой констатировали, что он был знаком с главой антисоветской организации, вызван на суд одним из главных свидетелей и прочее, - и изгнали из комсомола с последующим отчислением из аспирантуры.

В.Л.Шейнис - рабочий-расточник Кировского завода. Ленинград, 1958 г.

Совсем ничего - или почти ничего - не случилось с Акменом, Вишняковым, Гальпериным, Грузовым, Дубровичем, Кудровой, Машьяно-вой, Невструевым, Рохлиным, Шрифтейлик. Правда, Вишняков притворялся исключенным из Биб-лиотечного института, но Орловский совместно с Адамацким убедился, что это ложь. Правда, Рохлин еще ранее был исключен из комсомола "за высокомерие", а в эту пору взял да и уехал в Магадан на заработки. По той же причине взятки были гладки со Шрифтейлик: она никогда не была комсомолкой, на работу устраивалась эпизодически, выгнать ее практически было невозможно. Из редакции ее попросили, но было ли это связано с нашим делом или по другим причинам - темна вода в облацех. Дубровича тоже, как школьника 9-10 класса, выгнать-ущучить было бы трудновато.

Мы в тюрьме ничего этого не знали, да и сами свидетели в силу своей разобщенности и привычного скрывания личных неприятностей не видели цельной картины, но все же общее впечатление приоткрылось нам во время второго, кажется, дня судоговорения. Секретарь суда вызывала свидетелей и анкетно спрашивала, кто где работает. Косяком шло несколько свидетелей с фразой: "Временно не работаю". Дошла очередь до Корбута. Того не оказалось в зале, и кто-то пояснил, что Корбута задерживает его шеф Л.В.Канторович. Зубер, которая и на этом процессе держалась очень взвинченно, выкрикнула:

- Корбут - единственный свидетель, которого еще не выгнали с работы! Вот он и опаздывает!

Все эти гонения, как и следовало ожидать, настроили свидетелей против судей, против властей, в пользу подсудимых. Конечно, не все рвались ДЕМОНСТРИРОВАТЬ. Но показания стали давать еще скупее, отказывая суду даже в видимости уважения и желания помочь. Шрифтейлик же в глаза оскорбила судью:

- Зачем Вы прятали чемодан Вербловской с антисоветскими бумагами Пименова? - вопросил председательствующий Вольняшин.

- Ну, как зачем? Пришла в слезах его жена. Говорит - арестован. Просит - спрятать. Я думаю, что всякий порядочный человек согласился бы спрятать в таких условиях.

- Не оскорбляйте суд, заявляя, что всякий порядочный человек пошел бы на преступление!

- Когда я говорю, что ВСЯКИЙ порядочный человек спрятал бы чемодан, я еще лично о Вас хорошо думаю, - обрезала Виля, выговорив фразу по всем правилам сценического чтения. Вольняшин, едва не взвыв от обиды, прорычал:

- Я Вас за хулиганство и оскорбление суда привлеку к уголовной ответственности!!

Но угрозы не сдержал.

Как бы мы ни кипели, два фактора были сильнее: мы устали, нам было скучно повторяться. Поэтому наше кипение не было непосредственным свежим возмущением, а вспышками помятых и довольно безразличных людей - что производит совсем разное впечатление.

Прежде всего, мы просто элементарно устали, просидев 10 месяцев без солнца, воздуха, воды, движения. Лишенные человеческого общения. Под пристальным и недоверчивым глазком.

Во-вторых, всегда неприятно повторяться. Ни нам, ни свидетелям не удалось бы воссоздать атмосферу непринужденной естественности, господствовавшую на первом процессе. Повторение, а отсюда - элемент искусственности, нарочитости, что уже граничит с фальшивостью. Рождается тоска. Скука-скучища тем усиливается, что исход действа - приговора - по нашему всеобщему убеждению был предопределен и ни в коем случае не зависел от нашего поведения. Мы могли бы поголовно начать клеймить советскую власть или начать ползать на коленях - от этого уже ничто бы существенно не переменилось бы.

В переплетении всех этих осознанных и неосознаваемых душевных движений близились мы к концу января, когда должен был начаться суд. Странные трюки выкидывает психика. Вот жил я в таком озлобленно-приподнятом настроении, можно сказать, и не жил, ибо разве же это ЖИЗНЬ в тюрьме? И вот же как раз в те самые дни, в январе 1958 года, испытал я блаженнейшее из блаженнейших настроений, которые, слыхивал я, выпадают на долю разве лишь наркоманам, принимающим ЛСД. На прогулочном дворике (продолжительность прогулки полчаса, по воскресеньям и праздникам не выводили) колючая проволока и сетка, паутинка забора покрылись изморосью. И, едва шагнув в сектор, я замер, зачарованный:

 

"В зимней призрачной красе дремлет рейд в рассветной мгле, сонно кутаясь в туман..."

"Как в мразный ясный день зимой пылинки инея сверкают, вратятся, зыблются, сияют..."

 

Вечная игра солнца на пылинках инея... пронзило, переполнило, вытеснило все-все внешнее, материальное и идейное. Красота и прикосновение к Вечности напрямую. И это чувство, пережитое мною тогда на тюремном дворике, вошло в мою душу навечно. Стало одним из самых больших моих сокровищ. Говорят, иные заключенные в одиночке сдружались с пауком в камере, и память о нем поддерживала их бодрость впоследствии. Паук, иней - а что-то они дают психике!

 

§3. Второе судоговорение - 3 февраля

 

Судья Вольняшин; показания Корбута; вопросы к Пименову о взглядах; дополнения к судебному следствию; прения сторон

 

Тот, кто ищет только фабулы (а тем паче экзотики), может смело пропустить этот и следующий параграфы. Но тот, кому ценны подробности, приглашается углубиться в воспроизводимую ниже запись двух дней судебного заседания, сделанную Э.С.Орловским и подвергнутую мною редактированию.

Во вторник 28 января началось повторное слушание дела. Продолжалось оно с перерывом на одно воскресенье по вторник 4 февраля, когда был вынесен приговор. Судья, назначенный проводить процесс, был Вольняшин. В прошлом - работник райкома. В его натуру впиталось ПРОВОДИТЬ УКАЗАНИЯ СВЕРХУ. Нам было померещилось, будто он лично злодей и негодяй, ибо он держался исключительно грубо, более "по-прокурорски", нежели поддерживавший обвинение прокурор Ронжин. И на свидетелей манера Вольняшина производила впечатление расправы, а не суда. Но вдумавшись и насмотревшись в жизни, я догадался, что мы были неправы. Ничего, окромя проведения в жизнь спущенных свыше установок, за его душою нет, если применительно к нему вообще можно говорить о душе. Год назад, в 1957 году, он судил Александра Гидони. Так как в начале 1957 года ему казалось, что веянием свыше является снисходительность, то он приговорил Гидони всего к двум годам. Получил выговор за либерализм. Ясно, что теперь он не в мягкости видел линию партии. Да и Определение требовало: бить по головам!

Я с ним сцепился в первый же день. Иру везли в воронке, и по высадке тут же во дворе ее стало тошнить. Я разнервничался. Когда нас вели - еще не наверх, а внизу, сразу по выходе из караульной - Ира на радостях встречи обернулась ко мне (нас вели гуськом) и стала что-то быстро-быстро говорить. Конвоиры раз, два, двадцать велели ей прекратить, а она игнорировала. Тогда один не то ударил ее плашмя штыком, не то штыком отвел ее руку и лицо от меня. И вот, едва я предстал пред лицо Вольняшина, как, придравшись к чему-то вполне пустячному - на уровне того, что он полюбопытствовал, с каким ударением произносится мое имя - я с возмущением пошел бессвязно выкрикивать:

- Вы бы лучше поинтересовались, в каких условиях содержатся ваши подсудимые! Что делается с их здоровьем! Вы-то - сытый жирный боров!

И так далее. Как почти всегда бывает в подобных случаях, я начисто упустил указать главную причину: что Вербловская не переносит запаха бензина, а поэтому, если ее сразу же из воронка будут везти в суд, то нарушат ее реальное право на защиту, так как она в это время находится в полуобморочном состоянии. Но этого я не сказал, словно Вольняшину уже известно это с той же степенью непосредственного видения воочию, как знали мы - подсудимые и конвой - бывшие рядом с воронком, когда ее вытаскивали. Он же, ни слухом, ни духом не ведавший о случившемся с Ирой, ни об Ириной идиосинкразии, да, наверное, и по сей день не полюбопытствовавший разузнать, в чем возят подсудимых (если только его самого не посадили), недоуменно уставился на меня, а потом тоже стал вопить, призывая к порядку. Итак, когда адвокат заткнул мне глотку, мы с Вольняшиным уже взаимно невзлюбили друг друга.

Второй личный момент в отношениях с судом возник вот из-за чего. Мне, да вроде бы и всем нам, ход судебного следствия был глубоко безразличен. Единственное, чего я ждал, - последнего слова. В ожидании же мы болтали о том и о сем, не обращая внимания на проформу суда. Ни малейшей попытки самому записывать ход судопроизводства я не предпринимал, в отличие от первого процесса. Зато, читав незадолго до того Вальтера Скотта, я в суде написал одно из его стихотворений по-английски, а рядом - свой перевод в стихах. Стихотворение не того типа, что процитированное в §1, а невинное, вроде: "На поля пал туман, ах уж этот обман, все любовный туман, неужели ж обман?" Конвойный углядел, как я передавал записку Ире (которой на сей раз не позволили сесть рядышком). Налетел, отнял и торжествующе вручил председательст-вующему "контрреволюционную заговорщическую переписку". Вольняшин прочел и, естественно, возмутился теми негодяями, ради решения судьбы которых собрались три серьезных занятых человека, облеченных доверием государства, а те, словно нерадивые студенты на скучной лекции, обмениваются любовными записочками, вполне игнорируя облеченных.

Вербловскую, а через нее и нас всех, настроил против Вольняшина его кажущийся антисемитизм. Во время допроса свидетеля Шрифтейлик та произнесла, что Вербловская была ее подругой, на что Вольняшин отреагировал странно:

- А кто Вербловская по национальности?

Мы оторопели. Ира, которая лицом выглядит еврейкой, а по паспорту - русская (ибо родилась тогда, когда мечталось "без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитием"), всегда была чувствительна к таким "разоблачениям" и подумала, что Вольняшин антисемит и надумал "уличить" ее. Разумеется, Виля возмущенно фыркнула:

- А какое это имеет значение?

- Отвечайте на вопрос суда, а не задавайте вопросов суду, свидетель!

- Не знаю!

- Так какая же Вы ей подруга в таком случае?! - уличил ее Вольняшин. Он тщился доказать, что Виля прятала чемодан не как подруга, а как сообщница по организации. Ведь подруга непременно знала бы национальность, как же без установлении таковой дружить?.. Кроме того, перередактирование анкетной части в определении (где всем была дописана национальность, упущенная приговором) он воспринял, само собой, как требование установить в суде национальности подсудимых. В его приговоре национальность каждого указана[5].

Когда Райхман задал мне вопрос о моих взглядах (об этом я по его же вопросу на первом разбирательстве говорил несколько часов подряд), Вольняшин отвел вопрос и в дальнейшем запрещал мне излагать мои взгляды, ибо, как он ханжески объяснял:

- Вас судят не за взгляды, а за действия. Ваши взгляды суд не интересуют[6].

Свидетели держались скучнее, поблеклее, безличнее первого раза. Чаще отговаривались запамятованием обстоятельств, имевших место год с лишним назад. Но некоторые - например, Зубер с Дубровичем - не говоря уже об Орловском, не утратили боевого задора. С Дубровичем связан такой эпизод. После того, как он в приподнятых выражениях описал суду, как он, Дубрович, вовлекал подсудимого Пименова в борьбу со всем на свете, Вольняшин, безуспешно попытавшись сбить свидетеля с избранных им позиций, завершающе рявкнул:

- Ладно. Уходите отсюда. Нечего здесь делать несовершеннолетнему.

Тогда тихо поднялся я и, не успел еще Никита дойти до дверей, внес

 

"ходатайство об оставлении свидетеля Дубровича в зале суда, ибо в связи с допросом таких-то и таких-то свидетелей мне предстоит задать свидетелю еще некоторые вопросы."

 

Вольняшин растерялся: нарушать УПК, бывший на моей стороне, ему не хотелось. Но кому приятно брать назад собственное приказание как ошибочное? Он вывернулся:

- Ладно, пусть сейчас идет домой, а завтра приходит. Этих Ваших свидетелей мы будем завтра допрашивать.

Но потом попыток выгнать кого-нибудь из зала не предпринимал.

Народу в зале было неизмеримо меньше. Хотя Райхман по-прежнему затребовал судебного психиатра Случевского (я с улыбкой извинился перед ним, что его приходится теребить по нескольку раз), тот заявился без "шешнадцати ассистентов". Так что в зале присутствовали одни лишь свидетели. И их было меньше: большее число их, нежели в первый раз, предпочли вовсе не явиться. В коридорах по-прежнему устраивали нам демонстрации сочувствия, но они утратили элемент новизны и - оставаясь приятными - не так щекотали душу, как прежде. Да толпилось в коридорах народу поменьше - им тоже приелось. Защитники у нас сохранились прежние, только у Вайля вместо Зеркина был назначен Кравец. Совсем новым лицом в зал суда явился Шанин, которого Шафир вызвал свидетелем в пользу Заславского.

В понедельник допрашивали последним свидетеля защиты Орловского. Дав показания, он сел в зале и стал записывать происходящее. Тут перед концом судебного следствия обнаружилось, что свидетель Корбут, не явившийся вовремя, все-таки пришел, и суд допросил этого свидетеля обвинения. Как мною принято, в нижевоспроизводимой записи я не стану отмечать, а тем более исправлять тех мест, где персонажи протокола говорят заведомую неправду. Потому ли, что персонаж - адвокаты, наспех перевирающие обстоятельства дела, потому ли, что персонажи - судьи, которые отродясь истиной не интересовались, потому ли, что персонажи - подсудимые, которым надобно защищаться, потому ли, что персонажи - свидетели, которые вот, как математик Корбут ниже, заверяют, якобы не знают слова "тетраэдр"...

 

"ПСИХИАТР дает свое заключение суду.

ПИМЕНОВ. Я хочу дать разъяснение в связи с одним вопросом защиты: одно из оснований помещения меня в психбольницу, как видно из т.8 листа примерно 50, состояло в том, что при мне было найдено переписанное от руки произведение Горького с резолюцией врачей: "Найдено воззвание к товарищам с бессвязными и т.д." Вторая причина - требования комсомольских работников. В истории болезни написано, что врачи взяли с меня обещание восстановиться в ВЛКСМ.

КОРБУТ. Я познакомился с Пименовым в сентябре или в октябре 1956. Посещал два раза собрания, где Пименов делал доклад о Гапоне, а потом бывал реже.

ВОЛЬНЯШИН. Видели ли Вы венгерские тезисы?

КОРБУТ. 8 ноября он читал тезисы. А с окончательным текстом меня познакомил следователь. Основная мысль этих тезисов была: наши войска были неправомочны вмешиваться в ход событий в Венгрии, ибо это - внутреннее дело венгерского народа.

ВОЛЬНЯШИН. Прошлый раз Вы много раз уличались зачтением Ваших показаний на предварительном следствии. Что, повторить эту процедуру опять? Говорите правду. Давал ли Вам Пименов какие-либо свои рукописи?

КОРБУТ. Нет, он давал мне две машинописи: перевод речи Тито в Пуле и свою статью о соцреализме.

ВОЛЬНЯШИН. А что это были за разговоры о "полной демократизации"?

КОРБУТ. В связи с речью Хрущева многие стали говорить, что еще не изжиты недостатки и злоупотребления периода культа личности.

ВОЛЬНЯШИН. Не увиливайте. Вот я Вам зачитываю отрывок из Ваших собственных показаний:

"Пименов говорил, что Советы не являются верховным органом власти, чем они должны быть по конституции."

Говорил или нет это Пименов?

КОРБУТ. За точность не ручаюсь. Идея была такова: в основном у нас управление идет со стороны партии, а Советы не являются полноправными органами управления.

ВОЛЬНЯШИН. Кто спорил с Пименовым?

КОРБУТ. Когда?

ВОЛЬНЯШИН. На сборищах. Вы ведь участвовали в сборищах и на квартире Кудровой?

КОРБУТ. Нет, с Кудровой я познакомился только в суде.

РОНЖИН. Предлагал ли Вам Пименов участвовать в составлении антисоветской листовки и что он в этой связи говорил?

КОРБУТ. Пименов говорил, что есть документ, с которым было бы целесообразно ознакомить широкие массы.

РОНЖИН. А что же это был за документ?

КОРБУТ. Кажется, там проводилась мысль, на которую обратил внимание товарищ председательствующий.

РОНЖИН. Кто из подсудимых при этом присутствовал?

КОРБУТ. Кажется, никто.

КУГЕЛЬ. Зачем Вы пришли 8 ноября 1956 в квартиру Вербловской?

КОРБУТ. Трудно сказать. Приглашал Пименов. Говорит - праздник все-таки, приходи.

КУГЕЛЬ. Рассматривали ли Вы это приглашение как явку на собрание членов организации?

КОРБУТ. Для этого не было никаких оснований. Собрались друзья за чашкой чая.

КУГЕЛЬ. А что вы все при этом делали?

КОРБУТ. Разговаривали на разные темы. Пили.

КУГЕЛЬ. Что был за скандал?

КОРБУТ. Не хотелось бы говорить об этом. Вербловская заявила, что ей надоели истерики Пименова, и чтобы при ней не собирались никто. Дело в том, что кто-то неудачно пошутил, Пименов обиделся на шутку и сказал, что так трепаться можно в любом другом месте.

КУГЕЛЬ. Вы разговаривали о нелегальной деятельности с Вербловской?

КОРБУТ. Нет, разговор был с Пименовым, который просил не передавать этого разговора Вербловской.

КУГЕЛЬ. О чем был этот разговор?

КОРБУТ. Разговор был о том документе, о котором спросил прокурор. В этом документе должен был содержаться ряд критических замечаний о нашей системе выборов. Говорилось также о том, чтобы сделать наши встречи более регулярными, обмениваться информацией. Конечно, достоверной. Размножать документы, которые трудно достать. Пименов специально подчеркивал мне, что Зубер-Яникун это все можно говорить, а Вербловской - нельзя.

КУГЕЛЬ. А о "тетраэдрах" шла речь?

КОРБУТ. Я такого слова не знаю.

КУГЕЛЬ. Подсудимый Пименов, с кем Вы разговаривали о "тетраэдрах"?

ПИМЕНОВ. О "тетраэдрах" разговор велся с Заславским и Зубер-Яникун. Корбут при этом не присутствовал.

ШАФИР. Часто ли Вы встречались с Заславским на квартире Пименова?

КОРБУТ. Далеко не всякий раз. В известный период я бывал даже чаще Заславского.

ШАФИР. А точнее, сколько раз?

КОРБУТ. Определенно помню три встречи: 8 ноября и два раза в январе, когда речь шла о Гапоне.

ШАФИР. Что говорил Заславский 8 ноября?

КОРБУТ. По некоторым пунктам тезисов Пименова Заславский возражал Пименову, но по каким именно, точно не помню.

ШАФИР. На предварительном следствии Вы говорили:

"По словам Заславского, в справедливое движение венгерского народа влилась волна реакции". Вы подтверждаете свои показания?

КОРБУТ. Да. Заславский указывал на односторонность Пименова. Он настаивал, что надо различать народ и реакционеров.

ШАФИР. Точка зрения Заславского на венгерские события была ближе к точке зрения Пименова или к точке зрения советской печати?

КОРБУТ. Он не разделял точку зрения Пименова. Точки зрения советской печати тогда еще не было, так что мне трудно сказать. Но я подтверждаю свои показания на предварительном следствии.

ШАФИР. А какие высказывания Заславского в январе Вы помните?

КОРБУТ. Помню, был разговор о методах борьбы за демократизацию. Заславский последовательно отстаивал точку зрения, что "чистое дело требует чистых рук". Заславский говорил, что надо использовать только легальные методы, т.е. действовать строго в рамках закона.

ШАФИР. Еще какие-нибудь высказывания Вы помните?

КОРБУТ. Мне трудно вспомнить после такого промежутка времени.

ШАФИР. Не знаете ли Вы мнения Заславского о некоторых статьях Пименова?

КОРБУТ. По поводу статьи о соцреализме я знаю достоверно. Тот экземпляр, который я отдал следствию по просьбе следователя, - это экземпляр с правкой Заславского. Правка Заславского была очень большая, и Пименов был не вполне доволен ею. Он сказал: "Ты уж очень там углы посрезал."

ШАФИР. А на следствии Вы не сказали про "срезанные углы." Вы ограничились фразой: "Недоволен был Пименов."

КОРБУТ. Я тогда позабыл.

ШАФИР. Расскажите о последнем периоде перед арестом Заславского.

КОРБУТ. Я стал бывать у Пименова редко. Со слов Зубер-Яникун мне известно, что Заславский был один раз в феврале, а потом, мне кажется, он отошел. Видимо, сыграла роль их идеологическая размолвка. Сыграла роль их беседа в середине февраля в присутствии Зубер-Яникун. Заславскому было предложено участвовать в деятельности по сбору информации, по распространению документов и т.п. Он считал, что это не для него, и отказался.

ШАФИР. Вы сказали на прошлом суде:

"Заславский категорически возражал против чего-либо объединяющего и отмежевался от Пименова."

Вы это подтверждаете?

КОРБУТ. Да.

ШАФИР. Какую роль играл Заславский на январских собраниях на квартире Пименова?

КОРБУТ. Роль его была чисто пассивная.

ШАФИР. Известно ли Вам что-нибудь о каких-либо антисоветских высказываниях Заславского?

КОРБУТ. Ничего.

ВОЛЬНЯШИН. С какими это недостатками, по словам Заславского, надо было бороться легальным путем?

КОРБУТ. С теми, которые являлись наследием культа личности.

ВОЛЬНЯШИН. Конкретно. Назовите недостатки конкретно.

КОРБУТ. Например, со злоупотреблениями некоторых наших органов власти.

ВОЛЬНЯШИН. Свидетель, я требую, чтобы Вы говорили конкретнее. О каких недостатках идет речь? Может быть, Вы называете недостатками наши достижения?

КОРБУТ. Попытаюсь раскрыть содержание слов Заславского, как я их понимал, хотя оговариваюсь, что это мое понимание. Имелось в виду ограничение свободы слова в результате доминирующего положения органов госбезопасности.

ВОЛЬНЯШИН. Ну, и как намечалось с этим, т.е. с госбезопасностью, бороться?

КОРБУТ. Ну, это пройденный этап. Гегемония органов госбезопасности ликвидирована партией в 1953. Речь шла о том, чтобы бороться, чтобы это не повторилось.

ВОЛЬНЯШИН. Вы что-то темните. О каких еще "недостатках" говорилось?

КОРБУТ. Говорилось, что в печати недостаточно подается информация о политической жизни внутри страны и за рубежом. Советы не полностью используют все права, которые дает им конституция.

ВОЛЬНЯШИН. Это все общие слова. Их можно принимать и так и этак. А Вы не уклоняйтесь от ответа на вопрос и говорите конкретно.

КОРБУТ. Говорилось лишь вообще, я так и передаю. О конкретных фактах разговоров не было.

ВОЛЬНЯШИН. Но ведь к этому призывает и партия. Зачем же вам было и с кем вести легальную борьбу?

КОРБУТ. Мы и хотели помогать партии в этой борьбе. Есть крупные сдвиги по сравнению с 1953 годом. Но процесс демократизации не везде в стране идет достаточно быстро. В этом движении за демократизацию должны ведь участвовать все, мы так и понимали.

РАЙХМАН. У меня в связи с показаниями свидетеля Корбута есть вопрос к подсудимому Пименову: как у Вас стоял вопрос о борьбе с недостатками, о борьбе за демократизацию?

ПИМЕНОВ. Мы думали так...

ВОЛЬНЯШИН. Подождите отвечать. Сначала закончим допрос свидетеля. У кого еще есть вопросы к свидетелю Корбуту?

КУГЕЛЬ. Как Пименов относился к социализму и капитализму?

КОРБУТ. Пименов считал, что социализм - это лучший общественный строй. Он имел в виду освободить социализм от тех наслоений, которые для социализма случайны. Но Пименов и никто из присутствующих никогда не говорили о реставрации капитализма.

КУГЕЛЬ. Слышали ли Вы от Вербловской какие-либо антисоветские высказывания? Или хотя бы высказывания против официальной точки зрения?

КОРБУТ. Никаких антисоветских высказываний или чего подобного не слышал.

ЗАСЛАВСКИЙ. Вы подробно изложили вопросы, связанные с ролью советов, партии, органов госбезопасности. Это - ваше изложение или Вы передаете мои собственные слова?

КОРБУТ. Точно я не знаю, но насколько я слышал, это примерное изложение взглядов Заславского.

ПИМЕНОВ. Так вот, по вопросу о демократизации мы думали так. Примерно в 1955 я стал чувствовать, что частично наступила оттепель и наступает весна. Основным было то, о чем забыл упомянуть свидетель Орловский, - массовая реабилитация. Я стал поговаривать, что "правительство идет впереди народа." Это означало, что правительство делало в тот период много хорошего, но на местах на эти хорошие шаги косились, потому что они мешали жить по-старому. Недостаточно ведь принять хорошее решение наверху; исполнение зависит от исполнителей, т.е. от народа. А так может получиться: в 1955 примут хорошее решение, а в 1960 - плохое. А народ будет безмолвствовать и в 1955, и в 1960... Кажется, это в Послесловии к речи Хрущева я сказал, что в ежовщине повинен не столько Ежов, Сталин или Берия, а сам народ, который терпел эту ежовщину и сам в ней участвовал. Поэтому я считал, что нужно бороться не с официальной линией, а с перестраховщиками, как бы их ни назвать. Нужно, чтобы писатели не держались в пределах "Краткого курса" или даже любого самого полного курса, а говорили то, что думают. Нужно, чтобы редакторы проявляли больше терпимости, помещали и статьи, не совпадающие с точкой зрения редактора. Вот, например, в журнале "Вопросы Истории" была максимальная свобода, я тогда больше и не считал нужным. А в оппонирующих журналах "Партийная жизнь" или "Коммунист" были одни лишь окрики. Те извращения, которые можно было устранить указом или инструкцией, были устранены. Но остались извращения, зависящие от навыков работы. Остались конъюнктурность, которую невозможно устранить инструкцией. Ведь, грубо говоря, всякий строй управления состоит из двух частей: конституционные, законные основы управления плюс практика, навыки управления. Так вот, во второй части очень распространены навыки, выраженные пословицей: "Закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло". Полностью признавая конституционные основы советского строя, мы говорили о необходимости борьбы с "порядками", сложившимися во второй части; причем речь шла о борьбе в строгих рамках законности. По крайней мере, до 22 декабря я считал и говорил всем, что именно с этим надо в первую очередь бороться.

О советах. Сейчас всем известно, что группа Молотова - Маленкова препятствовала расширению прав местных советов. А вот в нашей подготовлявшейся листовке речь шла как раз о возвращении советам все полноты власти. Тогда это имело смысл и, как теперь видно, было направлено лишь против небольшой группы в ЦК.

РАЙХМАН. Была ли у вас общая программа? В обвинительном заключении сказано, что у вашей организации была программа, которую Вы передали Вайлю. Передавали ли Вы его программу?

ПИМЕНОВ. Об этом смешно говорить. Я знаю, что такое программа, чем она должна быть. Ведь я изучал программы всех исторически существовавших в России партий. Ничего подобного у нас не было. Неверно, будто я дал Вайлю программу, как и то, будто он дал мне черновики программы, как утверждалось на предварительном следствии. Единственный листок, о котором идет речь - это лозунг "Земля - крестьянам, фабрики - рабочим, культура - интеллигенции". Плюс 10 пунктов, уточнявших и развивавших эти лозунги. Это были наброски, заметки, о чем поговорить, обсудить. Но я опоздал к поезду и просто отдал листок Вайлю без обсуждения. Потом и забыл про него. Этот обрывок бумажки нашли у Вайля при обыске. Мы на очной ставке с Вайлем вдвоем долго припоминали все обстоятельства появления этого листка. Во всяком случае он никогда не рассматривался даже как набросок программы.

РАЙХМАН. Являлось ли содержание этого листка контрреволюционным?

ПИМЕНОВ. Нет, хотя бы потому, что под лозунгом "Земля - крестьянам, фабрики - рабочим" произошла Октябрьская революция. Я не согласен с прозвучавшей в прошлом суде шуткой, будто бы этот лозунг годится лишь для "Общества сумасшедших на свободе". Этот лозунг лучше всего показывает, что я не выступал против завоеваний социализма. Вот в прошлый раз зачитывался отрывок из моего дневника: "Для меня образ капитализма - это фильм "Рим в 11 часов"." И в данном случае имелось в виду, что фабриками полезнее управлять через рабочие советы. В сельском хозяйстве разумнее, чтобы председателя не присылали откуда-то в колхоз, а чтобы выбирался орган, который ведет экономическое управление.

ВОЛЬНЯШИН. Нам Ваши взгляды неинтересны, можете их не излагать.

РАЙХМАН. Откуда Вы позаимствовали эти идеи?

ВОЛЬНЯШИН. Вопрос отводится как несущественный.

ПИМЕНОВ. Из югославских, но не только, а отчасти из китайских газет.

РАЙХМАН. Вы отрицали необходимость принципа партийности при изучении истории?

ПИМЕНОВ. Да. Об этом написано в предисловии к моим пьесам. Тезис Ленина о партийности в литературе был совершенно правильным, покамест существовали антагонистические классы и выражавшие их интересы политические партии. А сейчас тезис Ленина о партийности потерял буквально всякий смысл. Что, разве писатель должен быть, скажем, за рабочий класс ПРОТИВ интеллигенции? За время культа личности лозунг "партийность литературы и науки" стал пониматься не как требование встать на защиту определенного класса, а как требование к литератору и ученому в большом и малом подчиняться решениям партийных органов, что совершенно не вкладывалось Лениным в первоначальное требование "партийности". Такое подчинение привело литературу в малом к коррупции, подлаживанию к вкусам соответствующего партийного секретаря, а в большом - например, к печальной памяти постановлениям о музыке, принятым ЦК по требованию Сталина...[7]

ВОЛЬНЯШИН. Прекратите! Нас не интересуют Ваши мнения!

РАЙХМАН. Вы хотите сказать, что партия не должна руководить литературой?

ПИМЕНОВ. Нет, я хочу сказать...

ВОЛЬНЯШИН. Суд отводит все эти вопросы как несущественные. Подсудимый Пименов, садитесь.

КРАВЕЦ. Вы сказали - в ответ на вопрос председательствующего, - что не совсем согласны с некоторыми положениями марксизма[8]. А согласны ли Вы с учением Ленина в части диктатуры пролетариата и с учением Ленина о Советах?

ПИМЕНОВ. Я не разделяю учения Маркса о преобладающем значении классовой борьбы. Этим определяется мое отношение к учению о диктатуре того или иного класса против других. Учение Ленина о Советах я вполне принимаю и всегда разделял, особенно в той части, где говорится, об участии масс в управлении государством. Как это было при Ленине.

ВОЛЬНЯШИН. Что Вы тут говорите о согласии с Лениным?! Вы же сами признавали, что Вы стоите на антимарксистских позициях!

ПИМЕНОВ. Я говорил тогда, что я придаю большее значение личным качествам исторических деятелей, нежели так называемой "расстановке классовых сил". Я предпочитал бы термин не "антимарксистские", а "немарксистские", ибо кое-что я и от марксизма принимаю. Но, по-моему, личные качества Желябова более важны...

ВОЛЬНЯШИН. Довольно. Товарищ прокурор, есть у Вас дополнительные вопросы к подсудимым?

РОНЖИН. Подсудимая Вербловская! Вы составляли опись антисоветских произведений Пименова; среди них была и такая статья, как "венгерские тезисы", содержание которой Вам было известно из ее обсуждения 8 ноября. Значит, Вы знали, ЧТО прятали в чемодане, отданном Вами на хранение Шрифтейлик?

ВЕРБЛОВСКАЯ. "Венгерские тезисы" я впервые увидела в машинописном варианте только у следователя. До того я видела лишь первоначальный набросок, который едва ли внимательно прочла. На "обсуждении" 8 ноября я не присутствовала. Я была у себя дома, принимала гостей, уходила на кухню и не имела цельного представления, что там говорится. 3 июля мне предъявили опись из 55 названий предметов, находившихся в чемодане. Там большинство совершенно некриминальные предметы, например, томик Ницше, который следствие давно вернуло матери Пименова. Опись, правда, я составляла в январе, но не сама, а писала под диктовку Пименова, так что не вдумывалась, что к чему. Вообще, я не помнила, что находится в этом чемодане до 3 июля. У меня не было ни малейших намерений укрывать антисоветские рукописи Пименова. О каком "укрывательстве" могла идти речь, если я из копии протокола обыска знала уже 26 марта, что у Пименова изъяты "Венгерские тезисы"?! Стала бы я прятать их от следствия 28 марта!

РАЙХМАН. Прошу приобщить к делу характеристики на подсудимого Пименова, написанные член-корреспондентом АН СССР ректором ЛГУ А.Д.Александровым, кандидатом физико-математических наук доцентом Ю.Ф.Борисовым и кандидатом физико-математических наук В.А.Залгаллером. В этих характеристиках речь идет о научном значении работ Пименова.

ВОЛЬНЯШИН. У товарища прокурора нет возражений?

РОНЖИН. Нет, обвинение не возражает против приобщения к делу отзывов и характеристик на работы подсудимого Пименова.

ВОЛЬНЯШИН. Ходатайство защиты удовлетворяется.

РАЙХМАН. Прошу приобщить к делу ответ из редакции журнала "Вопросы Истории" подсудимому Пименову по поводу посылавшейся им статьи о Гапоне. В ответе ни слова не сказано о неправильности концепции статьи Пименова, но указано, что тема о Гапоне должна быть написана в рамках более широкой тематики.

ПРОКУРОР не возражает и СУД приобщает письмо.

РАЙХМАН. Прошу приобщить ответ из "Комсомольской правды" подсудимому Пименову о той же статье о Гапоне. В ответе не содержится никакой критики этой статьи, а говорится, что статья Пименова пересылается редакцией в Музей Революции.

ПРОКУРОР не возражает и СУД приобщает письмо.

РАЙХМАН. Приглашаю обозреть приглашение Пименову Р.И. от Астрономического Совета и Комиссии по космогонии АН СССР на всесоюзное совещание по космогонии в июле 1957 года в Москве, датированное маем 1957 года.

СУДЬИ и ПРОКУРОР обозревают, возвращая АДВОКАТУ.

ШАФИР. Прошу обозреть книгу Джон Рида "10 дней, которые потрясли мир", издания 1957, в связи с тем, что государственным обвинителем снова утверждалось, что по поручению Заславского и Пименова Машьянова распространяла "книгу Джон Рида и тому подобную запрещенную литературу".

СУДЬИ и ПРОКУРОР обозревают, возвращая книгу АДВОКАТУ.

ВОЛЬНЯШИН. Вы мне дадите эту книгу?

ШАФИР. С возвратом!

 

Прерву протокол. Вот та капля, в которой отразилась разница между прежним судьей Мироновым и Вольняшиным. Когда на первом процессе Райхман и Шафир внесли ходатайство о приобщении хвалебных отзывов о Джон Риде из "Литературной газеты" от начала 1957 года, Миронов возмущенно вскричал:

- Что вы мне суете мнения каких-то газет! Да я Джон Рида читал, когда Пименов еще не родился, и не "Литературке" меня убеждать в том, что это не антисоветская книга!

Вольняшин же увидел сию книгу впервые в руках у адвоката Шафира и тут же, в нарушение судебного регламента, обратился к тому с приватной просьбой дать почитать. Но возвращаюсь к прерванному Шафиру:

 

"ШАФИР. Прошу разрешить мне ссылаться на показания свидетеля Кудрявцева, помещенные в т.9 дела, ввиду того, что свидетель не явился на суд.

ПРОКУРОР не возражает и СУД разрешает.

ШАФИР. Прошу суд и государственное обвинение обратить внимание на научные характеристики подсудимого Заславского.

ОБРАЩАЮТ ВНИМАНИЕ.

Прошу обратить внимание на акт судебно-психиатрической экспертизы подсудимого Заславского, в котором указано на возможность заболевания Заславского туберкулезом.

ОБРАЩАЮТ ВНИМАНИЕ.

Прошу обратить внимание на имеющееся в деле письмо доктора физико-математических наук Н.А.Шанина о значении Заславского И.Д. для отечественной науки.

ОБРАЩАЮТ ВНИМАНИЕ.

КРАВЕЦ. Подсудимый Вайль, Вам вменяется в вину 8 эпизодов. Какие из них относятся ко времени Вашего совершеннолетия?

ВАЙЛЬ. Поездка в Новгород, во время которой я не застал того, с кем хотел встретиться, и безрезультатно вернулся. Разговор с Пименовым относительно листовки для десятиклассников, к которой ни я, ни Пименов не приступали[9].

ЛИВШИЦ. А Вы, Данилов, в Курске тоже занимались теоретическими изысканиями?

ДАНИЛОВ. Не с кем было. После 1955 я фактически ни с кем не встречался.

ЛИВШИЦ. Подсудимый Вайль показал: "Я намекал Данилову, что в Ленинграде есть организация, хотя на самом деле ее не было." Насколько реально делался Вам этот намек?

ДАНИЛОВ. Я не помню.

КУГЕЛЬ. Вербловская, когда Вами составлялась опись содержимого чемодана?

ВЕРБЛОВСКАЯ. В первой половине января. После ноября месяца, т.е. после выступления Пименова на обсуждении Дудинцева, многие говорили, что его могут арестовать, и я этому верила, хотя на самом деле это выступление не давало к тому никаких оснований и даже не инкриминируется сейчас. Звонили даже разные мои родственники и спрашивали: "Как? Ничего с ним? Не арестовали?"

КУГЕЛЬ. А почему так думали?

ВЕРБЛОВСКАЯ. Потому что в выступлении Пименова содержался личный выпад против ректора, и выступление вызвало широкую реакцию.

КУГЕЛЬ. А что из рукописей в чемодане Вы видели?

ВЕРБЛОВСКАЯ. Я видела ранее первую страницу рукописи, а полный текст, уже машинописный, увидала только на следствии.

КУГЕЛЬ. Прошу обозреть опись бумаг, изъятых у Шрифтейлик, и убедиться, что инкриминируются Пименову только "венгерские тезисы".

ВОЛЬНЯШИН. Ну, это Вы уже говорили. У Вас все?

КУГЕЛЬ. Прошу разрешить мне ссылаться на служебные характеристики на подсудимую Вербловскую, в которых сказано, что никаких идеологических отклонений на уроках она не допускала.

ПРОКУРОР не возражает и СУД разрешает.

КУГЕЛЬ. Прошу удостовериться, что послесловие к речи Хрущева следует непосредственно сразу после основного текста и ничем не выделено.

УДОСТОВЕРЯЮТСЯ.

ВОЛЬНЯШИН. Желает ли кто из подсудимых дать дополнения к своим объяснениям в суде?

ПИМЕНОВ. Прежде всего, по поводу моего разговора с Вишняковым и Вайлем о проекте листовок "К десятиклассникам". Опубликован проект закона, согласно которому в ВУЗы будут приниматься лица только с трудовым стажем. Я считал, что для теоретиков - например, математиков или историков - такой стаж не полезен. Проект закона создавал угрозу для теоретических наук. Ну, для инженеров, может быть, трудовой стаж еще имеет смысл. Я считал, что в порядке всенародного обсуждения надо возражать против этого проекта закона. Мой собеседник - не помню, был ли то Вишняков или Вайль - настаивал на другом: материальное положение учащихся хуже, чем трудящихся. Поэтому, если будет принят закон о трудовом стаже, то при переходе с работы на учебу будет ухудшаться материальное положение, что отпугнет многих от учебы. Говорилось, что в листовке надо разъяснить это.

Далее, я хотел бы связно изложить историю возникновения "Правды о Венгрии", ибо на прошлом процессе в речи прокурора Демидова в этом вопросе возникла путаница. Я показал тезисы Шейнису, Кудровой и др. Эти "Венгерские тезисы" были написаны мною под горячую руку, очень резко. Орловский, например, на своем экземпляре, будучи недоволен моей резкостью, написал: "Ну и терминология!" Шейнис также ругал их за это и выдвинул идею написать чисто фактические тезисы, не содержащие оценок. Когда он написал свою фактологию, контртезисы, они с этим пришли к нам и обсуждали. Так что в присутствии Вербловской обсуждались исключительно хронология событий и т.п. вещи, не содержавшие в себе никаких оценок не за, ни против. Но уже потом, видимо, Шейнису, показалось одних фактов недостаточно, и он соединил свои факты с моими "венгерскими тезисами", и получились выпады против советского правительства и венгерской компартии. А потом я еще добавил. Таким образом, для своего оправдания Вербловской и не нужно было прибегать к цитатам из Ленина, ибо она и не участвовала в обсуждении текста с оценками.

Хочу сделать фактическую справку: судя по обвинительному заключению, можно подумать, будто речь Хрущева и чемодан были переданы Левиной одновременно. На самом деле речь Хрущева мы с Вербловской снесли 16 мая 1956, сразу после звонка Рохлина. Чемодан же мы отнесли около 20 июня, примерно за неделю до отъезда на математический съезд. В этом чемодане - около 33 названий. Из них инкриминируется лишь то, что связано с перепиской с отцом, кажется, всего три вещи.

Наконец, прошу удостовериться, что в т.8 имеется заверенная следователем цитата из Ленина, которую сначала хотели вменить мне в связи с разговором с Кузнецовым, а потом говорили, будто я выдумал сам эти слова и приписал Ленину.

ВЕРБЛОВСКАЯ. Из чемодана, хранившегося у Левиной, Пименову ничего не инкриминируется. Он ошибся, говоря, будто содержимое приобщено к делу. Об этом содержимом ничего не говорилось ни в прошлом приговоре, ни в протесте прокурора, ни в определении Верховного Суда. Этот эпизод просто не упоминается.

ЗАСЛАВСКИЙ. Хочу обратить, что беловой текст моей статьи о речи Хрущева - это как раз лишь мои возражения на пименовское послесловие к речи Хрущева. И как раз это мне не инкриминируется. Все же остальные мои "статьи" - черновики, записи мимолетных мыслей. А за мысли, насколько мне представляется, у нас не судят.

ВАЙЛЬ. В связи с показаниями не явившегося на суд свидетеля Кудрявцева я хочу сказать, что я Кудрявцеву ничего не поручал говорить на четвертом собрании. Он выступал сам от себя. Поэтому я не совсем понимаю, что он имеет в виду.

Еще хочу задать вопрос свидетелю Адамацкому: Помните, как Вы советовали мне порвать с Пименовым, а я сказал, что мне не хочется, потому что я получаю от него интересную литературу и перечислил: речь Тито, выступление Карделя, интервью Тольятти?

АДАМАЦКИЙ. Да помню.

КРАВЕЦ. А почему Вы советовали ему порвать с Пименовым?

АДАМАЦКИЙ. Я человек осторожный, да и Кокорев отговаривал.

КРАВЕЦ. Вам Вайль когда-нибудь говорил, что мысли Пименова правильны по его мнению?

АДАМАЦКИЙ. Нет, он говорил лишь, что такая литература, вроде названной, полезна для общего развития.

 

РЕЧЬ ГОСУДАРСТВЕННОГО ОБВИНИТЕЛЯ ПРОКУРОРА РОНЖИНА

Товарищи судьи!

Подсудимые обвиняются в антисоветской деятельности. Поэтому суд должен подойти к этому делу с особым вниманием. Мое выступление ограничится рамками прежнего приговора и определения Верховного Суда РСФСР.

Протест сводился к следующему:

1) В прежнем приговоре была избрана слишком мягкая мера наказания.

2) Вербловская и Данилов были необоснованно оправданы по обвинению в участии в организации, т.е. по ст.58-11.

Так как протест удовлетворен в Верховном Суде, то я могу требовать повышения наказания всем подсудимым и признания Вербловской и Данилова виновными по ст.58-11. В этой части приговор меня не связывает. Возникает конкретная задача мотивировать обвинение. Суд же должен дать оценку фактам и доказательствам сторон.

В чем виновен каждый из подсудимых?

Пименов, будучи антисоветски настроенным человеком (это видно из его писем к отцу, стихотворений и т.п.), явился организатором антисоветской группировки. Оговорюсь, что документы 1949-53 гг. обвинение ему в вину не вменяет, а привлекает их исключительно для характеристики личности. Пименов говорит, что его деятельность антиправительственная, а не антисоветская. Но мне кажется, что советский строй и его правительство неразрывно связаны, а поэтому признать его различение невозможно.

Ему вменяются:

1. Написание статьи антисоветского содержания "Судьбы Русской Революции" в 1954. Полного текста статьи в материалах дела нет, но есть черновые листы, которые показывают, что она действительно антисоветская. Пименов эту статью распространял.

2. Написание и распространение статьи, являющейся приложением к восстановленному Пименовым, Вербловской и Рохлиным тексту доклада Н.С.Хрущева.

3. Им же написана антисоветская статья в форме тезисов "Венгерская революция". Он также распространял ее среди своих знакомых, устраивал сборища для ее обсуждения.

4. Он же виновен в создании переработанной статьи Шейниса "Правда о Венгрии", носящей сугубо антисоветский характер. Эта статья им не только создана, но распространялась и обсуждалась.

5. Организация сборищ и бесед антисоветского характера в квартире, где обсуждались тезисы. Уже в этом есть элементы организационной антисоветской деятельности.

6. Наиболее яркий признак 58-11 - в организации антисоветской группы в Библиотечном институте с помощью Вайля. Пименов был идейным организатором и вдохновителем всей организации. Он присутствовал на трех собраниях. Там обсуждались не только антисоветские вопросы в узком смысле, но и организационные вопросы. Один из многих примеров: попытка издания листовок, которые по поручению Пименова должен был выпустить Вишняков к 3 марта, но которые не были сделаны лишь потому, что негатив оказался нечетким. Он дал также задание Вайлю ознакомиться с лестницами на улице Халтурина, с которых можно было бы разбрасывать листовки.

7. Он был также инициатором сбора антисоветской клеветнической информации, которую оформлял в своеобразный бюллетень, который давал своим единомышленникам. Он давал Вишнякову, Вайлю и другим задания по сбору такой информации.

8. При поездке Вайля на каникулы в Курск Пименов его благословил на завязывание связей в г.Курске, которые могли бы быть использованы для антисоветской деятельности. С его ведома Вайль ездил в Новгород, чтобы установить связь с Жолудевым, которого Вайль считал антисоветски настроенным.

9. Пименов передал Вайлю на вокзале тезисы. Я не утверждаю, что это была программа. Что бы это ни было, содержание было антисоветским.

10. Наконец, уже в марте им была написана статья "Что такое социализм", имеющая антисоветские оттенки.

Нельзя признать доказанным:

1. Эпизод с Машьяновой. Я имею в виду дачу указаний Заславскому о завязывании через Машьянову связей с антисоветски настроенными людьми в Москве.

2. Эпизод по обвинению Пименова в том, что он пытался через Кузнецова сколотить группу в - я забыл в каком - институте. Он, правда, дал Кузнецову несколько экземпляров статьи для распространения, но никто не говорил о создании группы.

Вербловская обвиняется в следующем:

Вербловская передала Левиной чемодан с записями Пименова и статью "По поводу речи Хрущева." Этот эпизод не доказан, ибо ничего из содержимого чемодана ей не инкриминируется.

Но вина Вербловской доказана в том, что она 8 ноября участвовала в обсуждении венгерских тезисов, а в декабре - в обсуждении статьи Шейниса "Правда о Венгрии".

В присутствии свидетеля Орловского в начале 1957 Вербловская прочла вслух стихотворение явно антисоветского содержания.

В январе 1957 она унесла отцу чемодан с записями Пименова. Там был ряд материалов, содержащих антисоветскую пропаганду клеветнического характера. После ареста Пименова передала чемодан Шрифтейлик. Вербловская говорит, что она не знала, что было в чемодане. Это голословие. Раз Вербловская сразу перепрятывала чемодан в другое место, значит, она знала, что там есть! К тому же передавала конспиративно, в туалете, с соблюдением правил конспирации. "Знает кошка, чье мясо съела". Под № 44 в описи рукой самой Вербловской написано "тезисы", а их содержание она знала из обсуждения.

Ничего другого, кроме этого, против Вербловской нет.

Вина подсудимого Заславского:

В 1954 он составил вопросник "Анкета страны". Ясно, что он предназначался для сбора антисоветских клеветнических сведений. Вопросник этот не имел названия; свое наименование "анкета страны" он получил уже на следствии.

В 1956 он получил от Пименова "венгерские тезисы" и написал свои контртезисы.

Что же касается статей Заславского "О строительстве коммунизма в нашей стране", и "Коммунизм в России до и после второй мировой войны", то это черновики, которые не распространялись даже среди близких знакомых. Статьи, естественно, антисоветские.

  записи  отсутствуют несколько слов о Заславском.)

Подсудимый Вайль:

Еще в 16 лет вместе с Даниловым и Невструевым составил антисоветскую листовку. Данилов ее в каком-то количестве размножил, но распространена она не была.

Вайль сошелся в Пименовым на том, что они являются единомышленниками; я бы сказал - антисоветчиками.

Вайль по заданию Пименова создал группу в Библиотечном институте. Организовал сбор антисоветской информации. Принимал меры по созданию группы в Курске. Для этой цели он встречался с Рыковым, Синицыным, но положительно договорился только с Даниловым. Его он и привлек к работе группировки в Библиотечном институте. Данилов не знал участников группировки, но он знал о ее существовании, Он сообщал Вайлю сведения о фактах, которых не было в действительности. Вайль знал о намерениях Пименова относительно листовок, обследовал лестницы по улице Халтурина.

По своей инициативе, но с ведома Пименова, искал установления контакта с Жолудевым, но не установил, не застав того в Новгороде.

Вина Данилова:

В 1955 изготовил несколько экземпляров антисоветской листовки, но от распространения ее отказался.

В 1956 послал Вайлю письмо явно антисоветского содержания.

В 1957 дал согласие Вайлю принять участие в антисоветской организации.

Занимался сбором антисоветской информации.

Просил настойчиво выслать ему антисоветские листовки, а Вайль обещал их ему.

Вайль в одном из своих писем ставил задачу вербовать антисоветски настроенных людей, вести нехорошую, антисоветскую, пропаганду среди десятиклассников под лозунгом "все пути закрыты", т.е. возбуждать молодежь, которая в связи с мероприятиями партии и правительства не сможет попасть в вуз.

Исходя из вышеизложенного, я предлагаю суду квалифицировать деяния подсудимых следующим образом:

Пименову - по 58-10 его писанину и разговоры, и по ст.58-11 сборища на квартире и создание группы с помощью Вайля в Библиотечном институте.

Так же должны быть квалифицированы деяния Вайля.

Вербловская - я полагаю все же, что ее можно квалифицировать и по ст.58-11, ибо она помогала мужу и участвовала в сборищах.

Данилова тоже следует по 58-11, ибо он дал согласие участвовать в организации. Ведь для того, чтобы можно было квалифицировать деяния по 58-11, вовсе нет надобности, чтобы организация была столь же монолитной, как КПСС. Организационная деятельность может быть молчаливым сговором, как в деле, например, о коллективной краже. Наличие программы, устава, денежных средств - не обязательно.

Я не стану говорить о виновности Заславского по ст.58-11, ибо прошлым приговором он был оправдан в этой части, и по этому пункту не был принесен протест.

Теперь перейду к резолютивной части приговора.

Пименова, как организатора всего этого дела, я полагал бы наказать наиболее сурово, т.е. на 10 лет лишения свободы с последующим поражением в правах на три года, т.е. применить максимум санкции статьи 58-10.

В отношении Вайля я полагал бы назначить срок наказания 7 лет без последующего поражения в правах.

В отношении Вербловской и Данилова и полагал бы ограничиться тремя-четырьмя годами лишения свободы.

В отношении Заславского, поскольку я связан прежним приговором, я думаю, надо оставить два года. Я не вижу оснований для повышения ему наказания.”

 

Речь свою Ронжин произносил вялым, бесцветным голосом. Ничего подобного блесткам ораторского искусства Демидова, который пугал, возмущался, приукрашивал. Ронжин поглядывал в обвинительное заключение, пересказывал его пункты, глотая фразы. Личного отношения к подсудимым не чувствовалось. Он бы не спросил:

- Как, Пименов, довольны приговором?

Но что-то от искренности жило и в этом функционере: в том же году ему поручили поддерживать обвинение Меклера и Рафаловича (там и шпионаж шился и антисоветчина; см. список в §9), а он возьми да и откажись в суде от поддержания обвинения! Его снизили до уровня районной прокуратуры. Вот уж не знаю, восстановили ли Ронжина, когда Меклера реабилитировали? Какой-то Ронжин работал в Ленгорпрокуратуре в январе 1963, но тот ли в какой должности, я не знаю.

Тут Вольняшин предоставил слово Райхману, тот было дернулся с ходатайством объявить перерыв до завтра ради подготовки речи, а время, мол, позднее (шел одиннадцатый час заседания), но Вольняшин согласился только на двадцатиминутный перерыв.

 

ЗАЩИТИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ АДВОКАТА РАЙХМАНА:

Товарищ Председательствующий!

Т.Т. члены судебной коллегии!

Подсудимому Пименову предъявлено обвинение в том, что он в 1954 написал и распространил статью антисоветского характера "Судьбы Русской Революции". Это не доказано. Прежде всего, ее нет в деле. Ее читал подсудимый Заславский, но он говорит, что ничего антисоветского в статье не было. Ознакомившись с тремя перечеркнутыми страницами, имеющимися в деле, Заславский заявил, что этих страниц не было в том тексте, который он читал, получив от Пименова. Свидетели Шейнис и Кудрова показали, что в статье содержался ряд спорных положений, наличествовало идеалистическое толкование истории, но ничего антисоветского не было. Пименов показал, что он написанное на этих страницах признал неправильным, перечеркнул и никому не давал читать. Это подтверждается прочими показаниями. Следовательно, эпизод с "Судьбами Русской Революции" должен быть изъят из обвинения.

Ему вменяется, что в марте 1957 им написана статья "Что такое социализм", в которой он пытался опорочить деятельность КПСС. Эта статья вообще не окончена. Пименов писал ее, исходя из убеждения, что в "Кратком курсе" период борьбы с оппозицией освещен неправильно, с позиций культа личности. Это так и есть, это известно всем из решений XX съезда. Пименов решил заполнить эти пробелы и изложить объективно - в его понимании - этот период в жизни партии. На самом деле, он в ряде случае ошибается, можно с ним спорить, но нельзя утверждать, будто эта статья антисоветская.

Товарищ Хрущев говорит:

"Следует признать, что в среде интеллигенции нашлись отдельные люди, которые начали терять почву под ногами, проявлять шатания и колебания в оценке ряда сложных идеологических вопросов, связанных с преодолением последствий культа личности. Чем объяснить подобные шатания и колебания отдельных представителей из среды деятелей литературы и искусства? По-моему, это произошло потому, что некоторые товарищи односторонне, неправильно поняли существо партийной критики культа личности Сталина".

К таким людям относится и подсудимый Пименов. Я полагаю, что статья его ошибочная, но не антисоветская.

Пименов обвиняется в том, что он написал послесловие "По поводу речи Хрущева." Там, действительно, содержатся антисоветские высказывания, но при оценке этой статьи следует иметь в виду, что подобные же колебания проявляли в тот период и другие товарищи, например тов.Тольятти, которого никто не назовет антисоветчиком. А он в своем интервью говорил о "перерождении" советского строя. Зная языки, Пименов много читал. В частности, статьи в итальянской, югославской, польской коммунистической печати. Они воспринимались им без критики. Вы слышали, что Пименов отрекся на прошлом процессе от этой статьи. Он высказал следующую мысль: узнав, что товарищи Молотов, Маленков, Каганович и Шепилов осуждены партией, он заявил, что перечеркивает ее.

Пименов обвиняется в том, что в ноябре 1956 написал тезисы "Венгерская революция", в которой допустил антисоветские высказывания. Это обвинение нашло подтверждение в ходе судебного следствия. Но при оценке этой статьи надо иметь в виду следующее Пименов не сумел разобраться в венгерских событиях. Польская и югославская печать в то время систематически неправильно освещала происходящие в Венгрии события. Пименов же покупал газеты в киосках, они у нас свободно продаются.

Пименов обвиняется в проведении антисоветской, нелегальной деятельности, С моей точки зрения здесь надо различать два периода. До 21 декабря - показывают все свидетели - Пименов говорил, что надо действовать в строгих рамках закона. После 21 декабря Пименов вступает на путь нелегальной деятельности. В этом, я согласен, есть криминал.

До 21 декабря ни в Библиотечном институте, ни в квартире Вербловской не было никаких разговоров об антисоветской организации. Что же произошло 21 декабря? В университете было назначено обсуждение выставки художника Пикассо, затем отменено, назначено в другом месте, отменено. Тогда студенты решили собраться в садике на площади Искусств. Но и тут милиция не допустила обсуждения. В этот же день студентка Красовская в ЛОСХ заявила, что такое недопущение обсуждения есть аракчеевский режим в искусстве. Ее тут же арестовали. Пименов и его друзья решили, что, значит, нельзя свободно и законно высказывать своего мнения.

Это была не инициатива Пименова. Свидетели показывают, что Кокорев заявлял, что надо собирать деньги, выпускать нелегальную газету.

После этого группа поставила задачу выпустить листовки к выборам в местные советы. Эта листовка по существу антисоветская, это я признаю. Но надо иметь в виду, что было сказано психиатрической экспертизой: Пименов ненормально бурно реагирует на различные события. В данном случае речь шла о реакции на арест Красовской.

Стремление молодежи обсуждать различные вопросы заслуживает поддержки. Молодежи свойственно ошибаться, старшие товарищи должны помочь ей не сваливать все в одну кучу, а разобраться.

К сожалению, воспитание Пименова в стенах университета происходило своеобразно: когда он под влиянием ряда обстоятельств подал заявление о выходе из комсомола, его поместили в психбольницу и держали 42 дня там совершенно здорового человека. При этом рассказ Горького "Человек" врачи расценили как бред Пименова.

Другой факт: разве это плохо, что студенты хотят обсуждать творчество Пикассо? Они все были на выставке. Почему не пригласить художников, не помочь молодежи разобраться? Вместо этого в университете комсомольские руководители просто сорвали объявление, сорвав обсуждение. То же произошло в Публичной библиотеке.

Не удивительно, что молодежь жадно слушала Пименова - новое, а с их точки зрения, и хорошее слово. Он талантливый, эрудированный человек, а в преподавании общественных наук, к сожалению, еще много начетничества и догматизма. Вот и слушают Пименова вместо преподавателя.

Прокурор требует вменить Пименову сбор клеветнической информации. Говорил об антисоветской, клеветнической информации. Это неправильно. В прежнем приговоре было сказано правильнее: тенденциозная информация. Пименов предлагал собирать лишь правдивые, проверенные факты, имевшие место в действительности.

Об антисоветской организации. Я не слышал от товарища прокурора четкого заявления: была ли создана антисоветская организация? В приговоре от 6 сентября говорилось правильно: Пименов ПЫТАЛСЯ СОЗДАТЬ антисоветскую группу среди студентов Библиотечного института.

На квартире же Пименова обсуждались произведения Пименова на исторические темы, и неправильно говорить, будто там была создана антисоветская группа. Это тем более неверно, что такого Пименову не вменяет даже обвинительное заключение, а неправомерно превышать пределы обвинительного заключения в приговоре. Тем более, что эти свои произведения Пименов направлял в редакции и получал ответы, что тему следует дать пошире, что статья направлена в Музей Революции, но ни одна редакция не указывала ему не только на антисоветскость, но даже и на неправильность его статей.

Исходя из буквального текста ст.58-11, я сейчас не возражаю против квалификации по этой статье, и не оспариваю мнения тов.прокурора, ибо Верховный Суд дал указание квалифицировать даже деятельность других подсудимых по этой статье.

О формировании своих взглядов Пименов подробно рассказал в своих собственноручных показаниях. Еще в детстве, в Магадане, он узнал о необоснованных репрессиях 1937-38. Во время своих путешествий он узнал о выселении чеченцев, карачаев и других народностей. На него произвел большое впечатление Джон Рид, а книжка эта была в то время необоснованно запрещена. Она высоко оценивалась Лениным, в то время как в "Кратком курсе" все излагалось совсем иначе.

До 1956 он был одинок, в 15 лет он ушел из дома, так как его отец грубо обращался с матерью. Пименов заявлял, что отец ему не отец. Он очень много читал, но старшего наставника не имел. Когда в 1949 только отец стал хлопотать, чтобы выписать Пименова из психбольницы, снова возникла дружба с отцом, и Пименов попал под его влияние.

Отец же Пименова приговором Мособлсуда осужден на 4 года за антисоветские письма Пименову, за сообщение ему клеветнических сведений о событиях в Москве и антисоветские надписи на одной из книг Ленина.

Хотя Пименов сам и хочет считать себя умнее отца, на самом деле в детстве он был под влиянием своего отца, и этого нельзя не учитывать.

Надо учитывать также его истерическую психопатию.

Я согласен с обвинением, когда оно говорит, что Пименов совершил преступление намного больше, чем любой другой из подсудимых. Но с учетом изложенных мною смягчающих обстоятельств я считаю, что нельзя избрать ему максимальную меру наказания.

Ведь даже если скромно говорить, то Пименов является солидным ученым в области математики. Вот что пишет в своей характеристике член-корреспондент АН СССР ректор ЛГУ А.Д.Александров:

ЗАЧИТЫВАЕТ ХАРАКТЕРИСТИКУ.

ЗАЧИТЫВАЕТ ДРУГУЮ ХАРАКТЕРИСТИКУ (от Залгаллера).

Товарищи судьи! Ведь даже с точки зрения приоритета советской науки работы Пименова нужно как можно скорее опубликовать.

Поэтому я прошу суд избрать Пименову не слишком суровую меру наказания.

 

ЗАЩИТИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ АДВОКАТА КРАВЕЦА

Тов. судьи!

Товарищ прокурор просил признать подсудимого Вайля виновным в преступлениях, предусмотренных статьями 58-10 ч.1 и 58-11. Он перечислил эпизоды, инкриминируемые им Вайлю и просил дать ему 7 лет.

Я не слышал упоминания о возрасте Вайля. А ведь это было бы естественно услышать. Ведь он не 1919 года рождения, и не 1929 даже, а 1939.

А не присутствовал на первом рассмотрении дела. Само оно слушалось в закрытом заседании суда. И, тем не менее, циркулировало очень много слухов об этом деле. И вот я ознакомился с ним. Оно оказалось в 9 толстых томах. Из обвинительного заключения я увидел, что существовала стройная организация, которая существовала и действовала. Когда же я прочитал приговор, определение, а затем материалы самого дела, то эта стройная организация распалась у меня на глазах.

Впрочем, оговорюсь: организация, действительно, есть, если подходить к ее определению с точки зрения академика Вышинского. Но известно, что эта теория - такая стройная в себе - дала слишком плохие результаты.

Говорят, что Пименов - идейный руководитель. Свидетели в один голос хвалили Пименова. Но Пименов ничего не дал нового, а только плохо пересказывал то, что говорит буржуазная печать, "Голос Америки", "Би-би-си", все то, о чем говорит желтая и черная печать. Почему Пименов оказался "руководителем"? На это ответил эксперт-психиатр, который указал, что Пименов ставит себя в центр внимания окружающих и в своих собственных глазах.

А теперь посмотрите на подсудимого Вайля. Жизнь его сложилась тяжело. Он жил без матери. Отец его связал свою жизнь с другой женщиной.

И вот, когда Вайлю было 15 лет, т.е. когда он был в возрасте, в котором человек все впитывает, когда приятно общаться с более старшим - он встречается с более старшим, с неким Невструевым. Невструев диктует листовку. Кому? Данилову! - Почему? - Потому что Невструев трус. - А Вайль? - Вайль присутствует при сем. Что же здесь было? Была прикосновенность, был добровольный отказ, а не преступление. Наконец, об этом эпизоде рассказал сам Вайль.

А нам говорят, будто уже тогда у Вайля были антисоветские взгляды.

Я полагаю, что по этому эпизоду Вайлю можно вменить разве недоносительство, т.е. 58-12.

Теперь перейдем к тому, что происходило в Ленинграде. О "Ереси" я говорить не буду, здесь уже много говорилось об этом журнале.

Итак, Вайль попал на страницы газет.

Пименов, рыскающий в поисках людей, узнает его имя, начинает встречаться с Вайлем. Пименов более старший. Он рассказывает интересные вещи.

Нам говорят: Вайль выполнял поручения Пименова. Какие, позвольте спросить? Да он лишь сказал: "Ребята, приходите, будет один человек говорить интересные вещи". Это не преступление, а лишь пособничество.

Нам говорят: Вайль специально поехал в Новгород, чтобы встретиться в Новгороде с неким Жолудевым начет радиоприемника или радиопередатчика. Мотивируют это тем, что Жолудев - радиотехник. Но Вайль поехал в Новгород познакомиться с его достопримечательностями, историческими памятниками. Может быть, он и хотел поговорить с Жолудевым, но без всякой связи с этой группой.

У Пименова был еще один такой, более активный помощник - Вишняков. Но он - свидетель. Органы решили его не привлекать. А Вайль - хотя в тот момент ему было всего 17 с половиной лет - привлечен.

Товарищ прокурор более всего просил увеличить наказание именно Вайлю: более чем вдвое. Я не оспариваю ряд инкриминируемых эпизодов: сбор информации, передача товарищам извещения о собрании, чтение документов Пименова. Это все охватывается статьей 58-10 ч.1.

Конечно, мое положение трудное: Верховный Суд не согласился с доводами прежнего защитника Вайля тов.Зеркина. Но даже если обязательно соблюсти требование Верховного Суда, то вовсе необязательно применять к Вайлю столь суровое наказание, как просил т.прокурор.

Ведь о Вайле нельзя сказать слов: "Будучи антисоветски настроен", как о других подсудимых. Нужно, чтобы суд помог Вайлю своим приговором вернуться к учебе, которую ему пришлось прервать на первом курсе. Если не считать Данилова, который вообще не учился, то остальные подсудимые-то получили высшее образование, а вот Вайль - нет.

Учитывая несовершеннолетие Вайля, я прошу суд избрать в качестве меры наказания меру, приближающуюся к старой мере.

 

ЗАЩИТИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ АДВОКАТА ЛИВШИЦА

Тов.судьи!

В этом процессе подсудимый Данилов занимает особе место. Если другие имеют высшее или хотя бы среднее образование, то Данилов закончил всего 8 классов.

Если прочие подсудимые знакомы друг с другом, встречались, то Данилов знаком лишь с Вайлем.

Если, будучи осуждены прежним приговором, прочие подали кассационные жалобы, то Данилов согласен с прежним приговором и писал об этом в заявлении в Ленгорсуд и в возражении на кассационный протест прокурора.

Все же, раз мне приходится говорить в качестве защитника заново, я коснусь и обвинения по ст.58-10. Данилов признал себя виновным в сборе и присылке информации, носившей тенденциозный характер, в посылке Вайлю антисоветского письма.

Но что мы знаем о листовке? Какого она была содержания? Вайль сказал ее последнюю фразу. Данилов - подтвердил. А больше о ее содержании мы ничего не знаем. Мне представляется, что эту листовку нельзя вменять в вину Данилову.

Теперь перейдем к вопросу об организации. Формулировка обвинения такова: в январе 1957 года Данилов принял предложение Вайля участвовать в антисоветской организации. Товарищи мои по защите уже касались вопроса о существовании организации. И о том, знал ли об этом Данилов. Вайль показал, что он НАМЕКНУЛ Данилову о наличии организации, хотя ее и не было. Ничего о целях этой организации Данилов не знал. Можно ли считать, что Данилов в ней участвовал? Если подходить так, как подошел государственный обвинитель, то получается, что переписка двух товарищей - это уже организационная деятельность. Да, это может быть так, если есть предварительный сговор, известно, куда идет информация. Мне представляется, что формулировка Верховного Суда:

"Данилов ... знал о существовании антисоветской организации Пименова, дал согласие работать для этой организации," - неправильна. Данилов вообще не знал Пименова.

Возьмем хотя бы "Комментарий к УК" издания 1946, т.е. периода, когда признавалась даже теория Вышинского. И то мы увидим, что деятельность Данилова не подходит под определение участия в организации.

Представьте себе на минуту, что его информация была бы правильной. Тогда его вина просто отсутствовала бы. Но, увы, его материалы оказались тенденциозными, т.е. не истинными. Но все-таки они не были заведомо ложными.

Определение Верховного Суда утверждает:

"Данилов признал в суде свою вину в связи с группой Вайля в гор.Ленинграде."

Это неверно! Данилов признал в суде лишь свою связь лично с Вайлем.

У него был тот же путь к преступлению, что у Вайля и Пименова: трудные семейные обстоятельства и слушание радиопередач "Голоса Америки". На следствии он рассказывал, как у него стали возникать сомнения в правильности действий правительства и желание критиковать их. На него влияли материальные затруднения, разлад с матерью, жил он как полубеспризорник. В этот период ему было 16-18 лет. Вообще, на этом процессе самый старший - рождения 1931 года, а самый младший - 1939. Данилов располагается посредине: в 1955 ему было 16 лет.

Я прошу суд учесть все это и определить справедливую меру наказания. Конечно, я не могу оспаривать Определения Верховного Суда, но я прошу не увеличивать меры наказания Данилову.

 

ЗАЩИТИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ АДВОКАТА КУГЕЛЬ

Тов.судьи!

Оценка доказательств принадлежит суду первой инстанции. И для вас вовсе не обязательно мнение Верховного Суда. То, что написано в определении Верховного Суда, - это неверно. Это, видимо, просто ошибка, будто

"Вербловская, была хорошо информированной о преступной антисоветской деятельности Пименова".

В связи с определением Верховного Суда мое положение особенно тяжелое, но я все равно буду опять просить об оправдании моей подзащитной. Положение Вербловской сильно отличается от положения других подсудимых. У остальных в прошлом были какие-то неправильные взгляды или действия. У Вербловской же ничего не было. Шестилетней девочкой она потеряла мать, которая умерла во время блокады. По окончании университета по историческому факультету она в течение трех лет работала на Севере, преподавала географию, ибо не могла найти работу по специальности. В деле нет никаких доказательств того, что она был контрреволюционно настроена, но, напротив, есть доказательства того, что от нее скрывались контрреволюционные действия Пименова после 21 декабря.

1. Эпизод с чемоданом Левиной прокурор отказался поддерживать, ибо в нем ничего не было криминального.

2. От обвинения в хранении доклада Хрущева с послесловием тов.прокурор отказался. И это правильно, ибо по тексту нельзя было отличить, где доклад, а где послесловие, так оно было припечатано.

3. Обвинение в том, что она участвовала в обсуждении 8 ноября, не доказано. Сама она его отрицала. Все присутствующие показали - не участвовала. Ее вина состоит разве в том, что она не ушла из собственного дома.

Правда, она ошибалась, как многие в то время. Венгерские события еще шли. Было много неправильных оценок, публиковавшихся в свободно продававшихся в СССР газетах "Трибуна люду", "Борба" и других.

4. Товарищ прокурор говорит, что Вербловская участвовала в обсуждении статьи Шейниса. На самом же деле это Пименов пригласил Шейниса домой к себе, Пименову. Все свидетели говорят, что участие Вербловской было совершенно пассив-ным. Они даже не знали, что будет Вербловская. Пришли - оказалось, что дома жена, Вербловская. Она угощала чаем. Говорят, участие Вербловской доказывается ее пред-ложением усилить статью фразой, что революцию нельзя принести на красных шты-ках. Во-первых, фразу эту, как показали все допрошенные, предложила не Вербловс-кая, а Пименов. Вербловская лишь согласилась с мыслью мужа. Во-вторых, сама по себе мысль, что на красных штыках нельзя принести революцию - совершенно прави-льная. На этот счет есть недвусмысленное высказывание В.И.Ленина, которое и цити-ровала в судебном следствии Вербловская. Другое дело, что Вербловская там не к месту цитировала эту мысль Ленина. Но политически неправильно квалифицировать цитирование В.И.Ленина как "усиление антисоветской направленности статьи".

И еще раз повторяю: приходили гости не к ней, но не выгонять же было гостей мужа из дома!

Она ошибалась, но разве можно за ошибку привлекать к уголовной ответственности?

5. Перехожу к основному эпизоду. Она унесла чемодан с бумагами Пименова к своему отцу, а потом к Шрифтейлик, опасаясь ареста Пименова. Имела ли она в виду хранить и распространять контрреволюционную литературу? Контрреволюционной ли целью она руководствовалась в этом своем поступке?

В ноябре Пименов выступил в университете. Выступление получило большой резонанс, каждый врал по-своему. Я сама уже в то время, задолго до ареста Пименова, слышала мнение, что Пименова непременно посадят. Как с мыслящим человеком Пименов с женой не считался. Он говорил: "Чего с ней советоваться по политическим вопросам? Будет повторять заученные цитаты из Маркса о движущих силах!" Он любил ее как жену, а не как единомышленницу. Пименов и говорит: надо отнести чемодан к твоему отцу. Я хочу сохранить эти вещи. Он переписывает от руки, фотографирует целые книги - все, что хочет он сохранить. Ведь там только венгерские тезисы контрреволюционные. А прочее - это ответы ему из редакций "Известий", "Правды", "Литературной газеты".

После ареста Пименова Вербловская, чтобы сохранить их и оградить от неприятностей своего больного отца, передает чемодан Шрифтейлик. Ну, а так как она уверена, что за ней уже следят - передача происходит тайно, в туалете.

А какие у нее отношения с мужем? Он много в 1956 занимался математикой, делал доклад на съезде. Все близкие друзья считают его гением. И, вправду, если он и не гений, то действительно - талантливый человек. Он бурно радуется после XX съезда. Вот как он сам говорил: "Если бы меня увидели после XX съезда, то признали бы сумасшедшим". При таком отношении к нему с ее стороны, он сам не хочет знакомить ее с Вайлем. Свидетели Зубер-Яникун и Корбут оба показывают, что Пименов велел ничего не говорить Вербловской об организации.

После обыска Пименова Орловский пришел к Вербловской и показал ей протокол обыска у него дома. В нем значилось "венгерские тезисы", потому у Вербловской не могло быть оснований желать скрыть эти тезисы от следствия, а было, как я говорила, лишь желание сохранить любимые вещи любимого мужа, не вникая, какие они.

Если следственные власти не привлекли Зубер-Яникун, Корбута, Вишнякова, то будет совершенно несправедливо осудить Вербловскую!

Я прошу вас оправдать мою подзащитную!

ЗАЩИТИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ АДВОКАТА ШАФИРА

Тов.судьи!

Игорь Дмитриевич Заславский в возрасте 24 года оказался на скамье подсудимых. К этому времени он уже опубликовал 6 научных работ. Его имя уже стало известным среди советских математиков. Он принес много пользы советской науке. Как же он оказался на скамье подсудимых? Обвинительное заключение датирует начало его "антисоветской деятельности" 1954 годом. Это - период начала развенчания культа личности. Товарищ Хрущев сказал, что это вызвало глубокие и серьезные переживания. Напрасно было бы ожидать, чтобы человек, любящий свою родину, оказался бы индифферентным к происходящему. Заславский ошибался в оценке причин прежних ошибок, но это еще не является государственным преступлением. Я прошу вас, т.т.судьи, взять во внимание всю сложность вопроса, вставшего перед Заславским. И сложность стоящей перед вами задачи: совершить судебную ошибку это значит поставить под угрозу человеческую жизнь. В совещательной комнате вы должны будете, опираясь на закон и марксистское мировоззрение, оценить все обстоятельства настоящего дела.

Заславский обвинялся во многом, осужден он был за меньшее. Сегодня обвинение подается в видоизмененном виде.

1. Тов.прокурор вменяет ему, что он в 1954 обсуждал с Пименовым статью последнего "Судьбы Русской Революции". В прошлом приговоре этого эпизода не было; не было его и в протесте прокуратуры. Следовательно, этот эпизод не может инкриминироваться моему подзащитному; иное противоречило бы ст.424 и 311 УПК. Однако, т.к. тов.прокурор счел возможным поддержать это обвинение, то я скажу несколько слов по существу. "Обсуждал" - может значить "одобрял", а может значить "возражал". Самой статьи в деле нет. Есть показания Пименова: "Заславский не соглашался". Заславский же сказал подробнее, что историческая часть его более-менее устраивала, а выводы его не удовлетворили, и он категорически возражал.

Значит, ничего подходящего под ст.58-10 нет.

2. В 1955 составил "Анкету страны", как она названа на следствии. Это листок бумаги голубого цвета, обнаружен у Пименова. На нем написано:

"О статистике. Управление. Аппарат. Экономика и право в деревне. Экономика и право в городе. Идеология. Армия. Национальный вопрос. История режима..."

ВОЛЬНЯШИН. Документ это есть в деле. Незачем его зачитывать полностью.

ШАФИР. Все это написано по наущению Пименова, но Пименову не вменяется. Что же здесь антисоветского? Возникла мысль сравнить разные строи. Она осталась невыполненной. Я полагаю, что этот эпизод не может вменяться Заславскому.

3. В обвинительном заключении сказано:

"Заславский получил от Пименова антисоветскую статью - тезисы - в ответ на которую написал свою аналогичного содержания." Прокурор сказал иначе: "Написал контртезисы". Мне это выражение больше нравится. Оно действительно правильно.

Ничего антисоветского в этой статье нет. Называется она "Предварительные мысли о венгерском восстании. Ответ на тезисы "Венгерская революция"." Есть ли в них хоть одно слово против советского государства, против советской армии? Предположим, что там есть даже ошибочные высказывания, пусть так! Но ведь там нет ни одного высказывания против политики советского правительства. Единственное место, где вообще упоминается о советском правительстве, звучит так:

"Помощь своим сторонникам со стороны Запада организуется в данное время эффективнее, чем со стороны СССР". (Речь идет о начале, о первых числах ноября.) Таким образом, по существу, Заславский призывал советское правительство оказать большую помощь коммунистам Венгрии! Я специально просматривал газеты, начиная с 24 октября 1956 года; я говорю о советских газетах. 28 ноября в изложении нашей печати было помещено выступление тов. Яноша Кадара о том, что выступление молодежи 25 октября было вполне лояльным. 6 ноября было опубликовано воззвание Временного Венгерского Рабоче-Крестьянского Правительства, в котором говорилось о "клике Ракоши - Гере". Поэтому можно утверждать, что взгляды Заславского в то время совпадали с отдельными утверждениями, публикуемыми в нашей печати, а нет никакой аналогии между взглядами Заславского и Пименова. Пименов считал, что в Венгрии имеет место революция в чистом виде, и недооценивал фашистские силы. Заславский же указывал, что дело обстоит наоборот. И так и было. В "Правде" 9 декабря помещено изложение о пленуме ЦК ВСРП, где сказано, что контрреволюция использовала лозунги, которые пользовались популярностью у народа. Именно в этом суть тезисов Заславского.

Наконец, свидетели Зубер-Яникун, Корбут, подсудимые Пименов, Заславский, Вербловская - все согласно говорят, что Заславский постоянно спорил с Пименовым, не соглашался с ним.

В обвинительном заключении, не знаю откуда - думаю, что по простой описке - появилось утверждение, будто Заславский передал свою статью, контртезисы, Пименову. Это неверно, и тов.прокурор сегодня этого больше не утверждал, хотя это ошибочное утверждение попало даже в прошлый приговор. Я прошу, чтобы эта ошибка не повторилась в вашем приговоре, т.т.судьи.

И, наконец, еще одно соображение. Свидетель Шейнис утверждал, что в составленных им, Шейнисом, тезисах, категорически отрицалась необходимость и возможность советского вмешательства в венгерские события. Шейнис глубоко заблуждался. Но его не привлекли к уголовной ответственности, и правильно сделали. А как же можно судить Заславского за то, что он доказывал необходимость советского вмешательства!

Теперь перейду к эпизоду о посещении Заславским квартиры Пименова. В обвинительном заключении было сказано, что

"Заславский неоднократно посещал квартиру Вербловской и Пименова, где..."

В определении Верховного Суда сказано иначе:

"Заславский не отрицает также своей связи с Пименовым, следствием чего явилось систематическое посещение организуемых Пименовым сборищ."

И мне кажется, что т.прокурор совершенно справедливо не упомянул сегодня об этом эпизоде. В самом деле, Заславский присутствовал 20 и 27 января, когда Пименов делал доклад о Гапоне. Слушать что-либо - не значит проводить пропаганду и агитацию. Обвинению надо было бы доказать еще, что в процессе слушания доклада Пименова Заславский допускал какие-либо антисоветские высказывания. Но анализируя материалы дела, данные судебного следствия, мы никак не можем прийти к выводу, что Заславский высказывал какие-нибудь антисоветские соображения. Свидетель Зубер-Яникун показала, что Заславский настаивал на создании Общества Античной Культуры. Она же говорила, что Заславский произнес фразу: "Интеллигенция всегда чем-то недовольна". Совершенно ясно, что этой фразой Заславский выразил свою насмешку над присутствовавшими в квартире Пименова. То, что в высказываниях Заславского не было ничего антисоветского, подтвердили свидетели Райскин, Рохлин, Орловский.

Кстати, об этих свидетелях. Райскин показал, что Заславский один раз сказал ему: "Удивляюсь, почему это Пименова до сих пор не посадили". Совершенно ясно, что в этом содержалось осуждение антисоветской деятельности Пименова. Свидетель же Орловский сам неоднократно начиная с декабря, делал выступления на собраниях у Пименова. Свидетель Кудрявцев, участвовавший в нелегальной группе Библиотечного института, показал, что, вводя его в свой дом, Пименов предупредил его, что

"Здесь собираются мои личные друзья. Они ничего не знают о нелегальной деятельности. Тут разговоры на политические темы вести не следует".

Таким образом, сам Пименов различал тех, кто бывал у него на квартире, и тех, кто находился вне квартиры, поближе к Марсову Полю!

В самом деле, того, что человек посещал квартиру Пименова, сидел у него на диване, - мало еще для квалификации действий по ст.58-10. Отвечать должны те лица, которые предполагали какие-то антисоветские действия. Таким лицом Заславский не является!

Наконец, перехожу к последнему эпизоду: статьи антисоветского характера, якобы написанные Заславским. Так назвать их можно только из любви к гиперболам, но других оснований нет. Прежде всего, это не статьи, а черновые наброски. Там, правда, есть большие, порой существенные ошибки и заблуждения. Но позвольте мне огласить последние строки одной из этих "статей":

"Нашим несокрушимым лозунгом должно быть:, да здравствует коммунизм!"

Может ли такая статья, статья с таким лозунгом, быть признана антисоветской?! Нет, выводы в статье не антисоветские! В этой статье автор утверждает, например, что ЦК КПСС правильно исправляет ошибки прошлого. Но он молод, он хотел бы, чтобы ошибки исправлялись побыстрее. И многое из того, о чем он писал, исправления чего он желал, уже исправлено позже, в промежуток между его арестом и настоящим судом: например, я имею в виду неправомерную ликвидацию ряда АССР и автономных национальных областей.

Во втором наброске, который целиком ошибочен и совершенно ясно является антипартийным, содержатся неправильные и вредные мысли и обобщения. Но это незаконченный набросок. И мне хочется поставить вопрос: как понимать "хранение антисоветской литературы," о котором говорится в законе? Очевидно, что подразумевается "с целью распространения". А была ли здесь цель распространения? Нет, ибо никто никогда этих двух (и третьего - о Венгрии) набросков не видел. Их обнаружили у Заславского только при обыске у него в связи с арестом Пименова. И они-то послужили основанием для ареста Заславского. Зачем же Заславский написал это? Очень простое и понятное объяснение дал сам Заславский: профессиональная привычка математика заставила его занести на бумагу свои неоконченные соображения, чтобы потом вернуться к ним и глубже додумать затронутые в них вопросы. То, что я понимаю формулировку закона правильно, убеждает меня, например, и учебник издания 1955 года, где прямо говорится, что хранение антисоветской литературы может быть вменено лишь при наличии цели распространения. Даже если считать, что вторая статья антисоветская (а я считаю, что она самое большее - антипартийная), то ввиду отсутствия цели распространения состава преступления в ее написании и хранении нет.

Чем же еще характеризуется Заславский, помимо не присущих ему политических упражнений? Нельзя пройти мимо других данных, которые лучше позволяют обрисовать облик подсудимого.

В деле есть копия письма Шанина, доктора физико-математических наук, на имя т.Хрущева. Там говорится буквально следующее:

"Заславский сделал значительный вклад в науку. Любой математик, работающий в области конструктивного анализа, в дальнейшем будет вынужден опираться на результаты Заславского, которые дают ответы на основополагающие вопросы в этой области математики."

Значит, Заславский укреплял советскую науку. А, укрепляя советскую науку, он тем самым укреплял и советское государство. Для характеристики Заславского куда существеннее не те записи, которые он делал за полтора-два года до ареста, а его непрерывная научная деятельность, давшая такие плоды в последнее время.

В определении Верховного Суда нет ничего, прямо относящегося к Заславскому. Там говорится буквально следующее:

"Суд не дал надлежащей оценки особой тяжести совершенных преступлений, а также тому обстоятельству, что осужденные занимались антисоветской деятельностью на протяжении длительного периода времени с привлечением в организуемые Пименовым и Вайлем сборища значительного числа лиц преимущественно из числа студенческой молодежи."

Заславский же не только никого не привлек, а и сам порвал с Пименовым, как выяснилось в ходе судебного следствия. Таким образом, сказанное к Заславскому не относится. Значит, к Заславскому не относимы те мотивы, по которым Верховный Суд отменил предыдущий приговор.

Т.т.судьи! Талантливый ученый, работ которого ждет страна, сегодня еще находится в заключении. И в опасности не только его свобода, но и жизнь его: вы помните медицинское заключение о возможности развития у Заславского туберкулезного процесса.

Между тем, Заславский не нанес никакого вреда обществу, хотя мог бы, я это понимаю, его нанести. Даже если вы признаете, что второй набросок содержит в себе состав преступления, то вы должны будете применить статью 8 УК РСФСР, ибо общественно-опасных последствий деяний Заславского не наступило. Но я надеюсь, что вы согласитесь с доводами защиты и оправдаете его.

Славные герои Великой Отечественной войны: Зоя Космодемьянская, Юрий Смирнов, Александр Матросов совершили немеркнущие в веках подвиги. В то время Игорь Дмитриевич Заславский был еще ребенком и не мог разделить их героическую деятельность. Но разве нельзя совершить подвига в мирное время?! Такой трудовой подвиг, подвиг научного открытия, и совершил Заславский! Когда вы удалитесь в совещательную комнату, вспомните слова доктора Шанина:

"В битве советской науки с иностранной каждый человек на счету, и советской науке нужен Заславский."

Вы должны возвратить Заславского семье, науке и стране."

 

Желающие обстоятельнее ознакомиться с манерой речей Г.М.Шафира соблаговолят прочесть сборник "Речи советских адвокатов", изданный в 1968 году, где на сс.146-156 помещена другая речь Шафира. Приношу ему мои извинения за то, что вышепроцитированная его речь приведена без авторской правки. Единственным извинением мне тут служит то обстоятельство, что все публикации написанного и сказанного мною осуществлялись без моей авторской правки (я не имею в виду математические работы). Заодно обращу внимание ценителей тонкостей на следующие аспекты, постичь которые позволяет эта подробная запись Орловского. Во-первых, ощутимее становится связь, зависимость судов первой и второй инстанций. Ну, как без такой записи можно было бы поверить, что оценка доказательств - имел ли место тот-то факт или нет - зависит от априорного указания верховной инстанции? Во-вторых, виднее положение адвокатуры в советском судопроизводстве. В-третьих, отчетливо проступает неграмотность и даже просто вздорность (в речи Кугель) адвокатов. Наконец, сравнение записи Орловским первого и второго процессов демонстрирует, насколько возросло его мастерство.

Вольняшин предоставил было мне последнее слово, но не успел я договорить одной фразы, как перебил меня, спросив, много ли мне надо времени для его произнесения. Я ответил - много. Тогда он определил перенести заседание на завтра.

 

§4. Второе судоговорение - приговор 4 февраля

 

Последнее слово Пименова и комментарии к нему; последнее слово Вайля и Данилова; последнее слово Вербловской и комментарий; последнее слово Заславского; приговор; толпа сочувствующих

 

Назавтра началось с меня.

 

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОГО ПИМЕНОВА:

"Мое последнее слово будет состоять из двух частей: первая часть будет общей, а затем я коснусь предстоящего приговора.

Ненормальность в моем поведении - я имею в виду политическое поведение - очевидна. Я вырос в советской семье, мой отец в годы Гражданской войны работал в органах ВЧК. Никаких контактов с заграницей, хотя бы в форме прослушивания радиопередач, у меня не было. И то, что я совершил поступки, которые квалифицируются как контрреволюционные преступления, - это вопиющая, казалось бы, ненормальность. Казалось бы, каждый, кого интересуют судьбы молодежи в советской стране, должен заинтересоваться причинами этого. Но ни в речи гражданина Демидова, который поддерживал обвинение на предыдущем процессе, ни в речи гр.Ронжина, представляющего государственное обвинение на настоящем процессе, такого анализа не было.

Я не буду полностью пересказывать содержания моих собственноручных показаний от 13 и 15 июля 1957, которые как раз посвящены причинам такой ненормальности. Они слишком длинны, Скажу лишь основное.

Все дело в том, что сталинские годы я прожил с открытыми глазами.

Значительная часть моего детства прошла в Магадане. Там, в бухте Нагаево, я видел в 1944 следующую картину: людей штабелями укладывали на землю, связывали веревками и так в штабелях подавали на пароход. Это были заключенные. Я не знаю, за что они находились в заключении, по чьему приказанию их грузили таким образом. Но эта картина навсегда осталась у меня в памяти. Мне было 13 лет. И вот впоследствии, когда я слушал лекции по основам марксизма-ленинизма, лекции по педагогике, я иногда закрывал глаза и видел эту картину. И я спрашивал себя: с кем я? С теми, кто грузит, или с теми, кого грузят?

Я часто слушал рассказы отца об Октябрьской революции, читал много книг о ней, читал, в частности, высоко оцененную Лениным книгу Джон Рида "10 дней, которые потрясли мир". Эта книга еще несколько лет назад подлежала размалыванию на макулатуру "как устаревшая". А студентам в качестве высшей мудрости преподносился "Краткий курс", где исторические события излагались в искаженном виде.

Исходя из таких и подобных им размышлений, я подал в 1949 заявление о выходе из комсомола. Я не берусь решать, был ли я прав тогда. Я знаю, лишь как со мной тогда поступили: меня объявили шизофреником. Повод всегда можно найти: кроме факта выхода из комсомола, доказательством наличия у меня бредовых идей послужил листок с переписанным мною без указания автора произведением Горького "Человек".

Я не хочу перечислять все, что делалось до 1953, это всем известно.

Гражданин прокурор сказал, что хотя в прежнем приговоре нет эпизодов, относящихся к 1949-53, и он не просит признать меня виновным по этим эпизодам, тем не менее, по его мнению, суд должен учесть эти эпизоды как характеризующие мою личность. Поэтому я тоже скажу б этом несколько слов. Речь идет о моих дневниковых записях, в первую очередь в стихах. В качестве примера можно привести такие: Сталин

"в двадцатом стал генсек ЦК,

Но всем ворочал мудрый Ленин,

А Сталин, его скрытый тенью,

В то время был совсем не великан."

В то время это было явной антисоветчиной, а сейчас это общепризнанно. И надо помнить, что все преступления и беззакония, которые тогда совершались, творились не от имени Берии или Абакумова, даже не от имени Молотова или Кагановича, а от имени Коммунистической партии и советского правительства. Поэтому, если я в своих записях того времени и допустил резкие высказывания против последних, то я по справедливости не могу признать себя виновным в этом. В своем докладе "О культе личности и его последствиях" в закрытом заседании XX съезда Н.С.Хрущев сказал:

"Грубые нарушения социалистической законности, массовые незаконные репрессии честных советских граждан, аресты и ссылки без суда и следствия - порождали неуверенность среди населения, вызывали страх и озлобленность."

Это - общий социальный закон. А я - индивидуальная иллюстрация к этому закону. Действительно, иногда у меня возникала озлобленность, хотя я всячески старался, чтобы ее не было.

Что касается моего отношения к мероприятиям партии по исправлению последствий культа личности, к решениям XX съезда, то я должен сказать следующее: в 1955-56 среди моих знакомых не было человека, который радовался бы столь же сильно, как я. Среди моих знакомых были такие, которые впервые узнали о преступлениях, совершенных в период культа личности, и начали сомневаться. Но таких, которые радовались бы больше меня, не было. Я видел: несправедливо осужденные реабилитируются, излишняя централизация устраняется. И я был очень рад, что правительство и партия сами так решительно исправляют старые ошибки. Но я опасался, что хорошие решения так и останутся решениями, а на практике мало что изменится, а через несколько лет, может быть, и вообще все пойдет по-старому. Ибо не все можно сделать указом, инструкцией. Большое значение имеют сложившиеся навыки. Конституция у нас - я всегда это говорил и сейчас повторяю - самая демократическая. А вот "порядки", привычки, сложившиеся у нас за долгие годы вопреки конституции, неправильны. Единственная гарантия того, что культ личности не повторится, это по моему мнению - развитие самодеятельности населения. Только к этому и сводилась вся моя деятельность, во всяком случае, до 21 декабря.

Я не могу сказать, что занимался антисоветской деятельностью, ибо я всюду встречал ободрение и поддержку. Не было ни одного человека среди моих знакомых, который осуждал бы мою деятельность в целом, по ее направленности. Были споры по частным вопросам, но в целом то, что я делал, никто не осуждал. Характерна разница с 1949 годом: тогда все, даже отец, сказали, что я был неправ, выйдя из комсомола, и я, как известно, в него вернулся... А теперь было совсем иное: сочувствие и поддержка. Антисоветская деятельность - это деятельность антинародная, а я против народа не шел, доказательством чего как раз и является то, что ни с чьей стороны не было ни малейшего осуждения, а была лишь активная поддержка.

Теперь о моей деятельности после 21 декабря. Никому из подсудимых не инкриминируется участие в событиях 21 декабря. Таким образом, даже следственные органы не считают преступлением то, что группа молодежи попыталась собраться в сквере на пл.Искусств, чтобы обсудить творчество художника Пикассо. Тем не менее, когда в этот же день в ЛОСХ студентка консерватории Красовская заявила, что действия милиции, не допустившей этого обсуждения, неправильны и создают аракчеевский режим в искусстве, ее арестовали. Красовская пробыла в тюрьме 14 дней. Трудно описать, что женщины переживают в тюрьме. Вот Вербловская была здорова, а сейчас кровью стала харкать. Красовская ничего не сказала не только против советской власти, но даже против какого-либо действия правительства. В ее речи было лишь замечание по частному вопросу о действиях ленинградской милиции. Поэтому ее арест ни в какие ворота не лезет.

Причем это не только меня задело. Все свидетели из Библиотечного института также говорили здесь о том, как сильно были они потрясены этим фактом. Инициатива перехода к нелегальной деятельности принадлежала не мне. Следствие не вызвало в качестве свидетеля Кокорева, ну, оно, видимо, знало, что делало. Я говорю это не потому, чтобы я хотел за чью спину спрятаться; в этом процессе не нашлось бы столь широкой спины. Если меня называют инициатором и организатором группы в Библиотечном институте, чтобы мне увеличить срок, - я стерплю. Но в целях установления истины и понимания причин я должен сказать, что это неверно: там группа возникла стихийно и так же стихийно распалась.

Венгерская революция 1956 произошла после того, как в СССР и Венгрии был проведен целый ряд очень хороших реформ. Я видел здесь аналогию с польской революцией 1863, которая также произошла вскоре после того, как в России был проведен ряд важных реформ. Я имею в виду не только освобождение крестьян, но и судебную реформу и другие реформы. Это также было справедливое народного движение, которое объективно способствовало реакции. Ибо польское восстание 1863 вызвало поворот к реакции в России. И вот я опасался, что венгерская октябрьская революция вызовет поворот к реакции у нас, и считал нужным этому противодействовать.

Так я расценивал свою деятельность тогда. Как я оцениваю ее сейчас? Это для суда не так важно, ЧТО я думаю сейчас, важнее, из чего исходил я тогда. Кроме того, мне трудно ответить на этот вопрос, ибо я уже в течение более чем 10 месяцев оторван от того, что делается на воле, не имею возможности читать газеты, слушать радио. А ответ на этот вопрос целиком зависит от того, ЧТО делается на воле. Если на воле сейчас порядки таковы, как было в 1920-22 годах, т.е. при Ленине, то моя деятельность, особенно нелегальная преступная деятельность, была вредной. Если же сейчас порядки примерно 1930-34 годов, т.е. периода начала культа личности, то в этом случае я считаю свою деятельность полезной и правильной.

Субъективно я всегда исходил из интересов нашей страны, из интересов социализма, интересов советской власти. Дело суда - оценить, насколько мне это удалось.

Я считал, что для развития социализма необходима свобода обсуждать - и иногда осуждать - действия правительства. Известно, что в истории нашей страны был период, когда правительство в целом приняло много неправильных мер, таких, как выселение целых народов, массовые репрессии и т.п. Поэтому не всякая антиправительственная деятельность является антисоветской.

И во всей своей дальнейшей деятельности, всю свою жизнь я буду продолжать руководствоваться интересами социализма - как я их понимаю.

Я хотел бы, граждане судьи, чтобы вы в совещательной комнате вспомнили, что диктатура пролетариата и, в частности, ее карательные органы, одним из которых является суд, предназначены для подавления ЭКСПЛУАТАТОРСКИХ КЛАССОВ, и решили - являюсь ли я представителем этих классов.

Я уже говорил, что считаю социализм лучшим общественным строем. Я никогда не думал о реставрации капитализма. Капитализм для меня воплощение всего самого худшего. Как я часто говорю, капитализм в моем представлении тождествен фильму "Рим в 11 часов".

Говоря анкетным образом, у меня нет никаких родственников ни за границей, ни с имуществом до революции.

Теперь перейду к вопросу о приговоре. Гражданин представитель государственного обвинения предложил приговорить меня к 10 годам лишения свободы, Вербловскую - к 3 или 4 годам... Чем он при этом руководствовался, я понять не могу. Я вспоминаю, что в царское время, известное своей жестокостью, существовал "Союз борьбы за освобождение рабочего класса". Этот Союз занимался изданием и распространением листовок с призывами к борьбе с царизмом, организацией забастовок и т.д. Деятельность Союза была раскрыта правительством, и руководитель Союза В.И.Ленин был осужден. И сколько же он получил? Три года - не тюрьмы, не каторги, а просто ссылки. Может быть, Вербловская гораздо опаснее для советского строя, чем Ленин для царского? Тогда, конечно, ей надо дать столько, сколько просил прокурор.

Дело суда - решить, виновен ли я, и определить меру наказания. Захочет суд практически вычеркнуть меня из жизни - ну, что же, я знал, что я делал. Я не несовершеннолетний Вайль и не влюбленная Вербловская.

В заключение еще два замечания. Гражданин прокурор утверждал, что у меня на квартире происходили собрания антисоветской организации. Действительно, у меня дома были собеседования по истории: я рассказывал, что знаю, о Гапоне, Каляеве и других, выдвигая на первый план личные качества общественных деятелей, а не расстановку классовых сил. Я не скрываю, что рассказывал с антимарксистских позиций. Но я совершенно не понимаю, как можно утверждать, что я делал доклады с антисоветских позиций, если я говорил о деятелях, последний из которых был повешен 51 год назад, а советская власть существует 40 лет. Далее если можно еще спорить, была ли организация в Библиотечном институте, то называть организацией собрания у меня дома - это явная нелепость. Даже следствие не называло это организацией, а прокурор теперь называет. Эта несправедливость касается не столько меня, сколько свидетелей. Люди приходили ко мне домой, чтобы послушать мои историографические соображения, а сейчас они оказываются зачисленными в разряд членов антисоветской организации. Это - вопиющая несправедливость.

И последнее. В обвинительном заключении часто, а в прежнем приговоре - два раза употребляется слово "клеветнический" по отношению к моим статьям и моей информации. Я допускаю, что суд может расценивать мою информацию как вредную, как тенденциозную, даже как злобную и антисоветскую. Но для того, чтобы утверждать, что она клеветническая, надо доказать, что я лгал. Этого никогда не было. Моя совесть ученого требовала, чтобы я собирал лишь достоверные факты. И я всегда к этому стремился. Другое дело, насколько мне это удавалось. В судебном следствии выяснилось, например, что я был обманут с одним вопросам. Но я всегда стремился лишь к правдивости. Слово "клеветнический" оскорбительно. Я прошу суд, чтобы в приговоре этого слова не было."

 

 

Помню, Иру очень расстроила формула "влюбленная Вербловская". Я прибег к ней, как и к "несовершеннолетний Вайль", исключительно ради преуменьшения значения Вербловской и Вайля (и он, к слову, нисколько не обиделся; мало ли что говорится на суде или на следствии!). Штампы, формулы, особенно лапидарные, обычно врезаются в память. И я рассчитывал, что судьи будут под влиянием этой формулы во время написания приговора помнить про несамостоятельную роль Вербловской, которой двигала любовь. А так как среди подсудимых есть заведомо самостоятельный Заславский, которому прокурор требует до двух лет, то и Ире дадут не больше. Ведь срок тогда - не то, что после отсидки - казался долгим, нескончаемым, непереносимым... И рвался я изо всех сил сократить его ей. Она же услышала во "влюбленной Вербловской" презрение к ней, к не-личности, к немыслящему индивидууму, а ТОЛЬКО влюбленной. Не заслуживающей, чтобы с ней самостоятельно считались. В слезах она отвернулась от меня и не хотела внимать никаким резонам. Чем убедительнее я ей доказывал, что мои слова вполне в духе избранной ею же линии доказывать, что она "была лишь хозяйкой, которая разливала чай и выходила на кухню", тем более обиженной делалась она. Этот инцидент в огромной степени повлиял на содержание - и еще сильнее на тон - ее последнего слова. Следовательно, и на приговор, ибо, по моему убеждению, приговор Вербловской на 80% определился тоном ее последнего слова.

Другая моя фраза переполошила адвокатессу, а за нею и всех родственников Иры (напомню, что в зале суда родственники не присутствовали; пускать - избирательно - на такие процессы родственников стали только в семидесятые годы). По своей медицинской безграмотности я выразился "кровохарканье", тогда как у Иры всего лишь систематически шла носом кровь. Стала идти в тюрьме, конечно, на воле не было ничего подобного. Родные засуетились, вообразив, будто у нее туберкулез - "наследственность" - да "уже в такой форме". Заукоряли Кугель, что та не провела медицинского обследования, как провели Заславскому. Но на первом же свидании с отцом Ира успокоила всех, растолковав, что я - как всегда - поднапутал. Так ли уж "просто напутал"? При первом же рентгене в лагере в июне 1958 году у заключенной Вербловской обнаружили следы недавнего активного туберкулезного процесса. Спрашивается, ЧТО двигало моим языком?

“Твои слова на суде, совершенно курьезные, оказались зловещими,” - писала она мне, уже вернувшись из больницы в рабочую зону.

А вот где я напутал умышленно, так это в сравнении с 1863 годом. Я знал, что судебная реформа - 1866 года. Но в то же время комплекс реформ, осуществленных с 1855 года до польского восстания НЕ СВОДИТСЯ к одному освобождению крестьян. В зале суда, без книг-справочников, без цитат довести до сознания эту мысль, равно как и растолковать, что судебная реформа, намеченная к проведению рескриптом осени 1862 года, была бы без польской революции полнее и кардинальнее, гиблая задача. Поэтому я прибегаю к "рельефно-приблизительному изображению". Суть процесса реформы сверху, окраинная революция снизу, отшатывание верхов в реакцию - изображена мною правильно. Даже "инородческий обертон" присутствует. Всякий, мыслящий по существу, сумеет заметить мою неточность и подставить на место "судебной реформы" два-три других нововведения, случившиеся до 1863 года; при этом я великодушно предоставляю ему повод почувствовать свое превосходство надо мною. Ну, а коли такой "мыслящий по существу" еще и склонен решать ТРУДНЫЕ задачи, то он может попытаться поискать емкую формулировку, пронявшую бы моих слушателей в тот момент, где была бы названа ГЛАВНАЯ РЕФОРМА 1855-1862 годов, а именно - разрешение и даже стимулирование подданных со стороны царя высказывать собственные мнения насчет переустройства сложившегося законного и привычного порядка управления! Займитесь, в порядке домашнего задания.

Здесь я инстинктивно опирался на две привычки моей натуры. Я был преподавателем. Следовательно, я был обязан время от времени произносить неверные высказывания, дабы стимулировать работу мысли своих учеников. Помню, году в 1951 я, читая скучнейшую книгу по дифференциальной геометрии, пришел к выводу, что во всякой научной книге (кроме справочников, но я справочников не пишу, это иной жанр) должны непременно присутствовать опечатки. Для-ради того, чтобы от скуки безукоризненности читатель не заснул. Дабы в читателе развивалось сознание равенства с автором, начинающееся с несогласия с написанным, подтверждающееся доказательством, что написанное - ошибочно. Конечно, для самолюбия лектора или автора это обидно, но для науки и для поиска истины - полезно. Во-вторых, мне привычна была физическая литература. А в ней все позволяют себе называть Землю - шаром, превосходно сознавая, что Земля - никакой не шар, а сплюснутый эллипсоид. Даже если повышать уровень точности, не эллипсоид, а гораздо более сложная фигура. Но, увы, историки никогда не получали геометрического образования и воображают, будто бы могут "точно" описывать "исторические фигуры" - а они куда как посложнее геоида! Их никогда не учили "разлагать в ряд", и они не умеют - за редчайшими исключениями - "выделять главный член разложения", занимаясь вместо того достижением иллюзорной точности. Само собой, там в зале суда этих пояснений я давать не мог. Кабы мог, то мне и не нужно было бы прибегать к кратной-рельефной формулировке!

Не заговорить же про весь этот комплекс идей, связанных с революциями, я не мог. Мне казалось долгом своим предостеречь присутствовавших в зале моих друзей, что в стране наступают годы реакции. Мне очень уж надо было для души произнести баррикадные слова: "Венгерская Революция Пятьдесят Шестого Года" и напомнить тем самым, что я не сдаюсь и не отрекаюсь.

Моя самооценка последнего слова и зала суда видна из следующих моих слов Эрнсту пару месяцев спуся, на свидании:

- Конечно, мое последнее слово, вероятно, намного хуже, чем последнее слово Димитрова, но есть одна существенная разница: ни одни немец, присутствовавший в зале суда, не крикнул Димитрову: "Привет!"

Эрнст же писал мне, что при произнесении последнего слова и при чтении приговора я радостно улыбался.

 

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОГО ВАЙЛЯ

Граждане судьи!

На скамью подсудимых и в камеру-одиночку меня, как ни странно, привела тяга к знаниям. Мы, молодежь, стремимся обсуждать, оценивать, взвесить все, что нам дают. Знакомство с Пименовым представляло для меня большой интерес в том отношении, что я получал от него интересную литературу, которую нигде в другом месте я достать не мог. Я имею в виду, например, книгу Джон Рид, переводы речей Тольятти, Тито, Карделя, перевод статьи Яна Котта, конспект доклада Хрущева и т.д. Вся эта литература - не криминальная. Изо всей литературы, которую давал мне Пименов, инкриминируется лишь послесловие к докладу Хрущева. Поэтому я надеюсь, граждане судьи, что вы не повторите ошибки, которая была в прошлом приговоре, где сказано, будто я систематически получал от Пименова антисоветскую литературу. В прошлом приговоре говорилось, будто я был настроен враждебно к советской власти. Это неверно. Я не мог чувствовать нелюбви к советскому строю, ибо более прогрессивного строя нет. Конечно, я не стремился к реставрации капитализма. Зачем мне надо, чтобы вернулись Морозовы, Прохоровы?

 

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОГО ДАНИЛОВА

Я хочу сказать следующее.

До сих пор мои жизненные обстоятельства складывались так, что вся моя уверенность в справедливость, гуманность почти исчезла.

Я хочу просить вас, граждане судьи, чтобы вы доказали мне, моим товарищам, всем присутствующим, что существует справедливость, гуманность. Мне хочется верить в это.

На воле я много раз слышал, читал в книжках, что наш суд гуманный, справедливый, что он не только карает, но и воспитывает. До сих пор я не имел случая проверить, так ли это. Сейчас я на собственном опыте столкнулся с деятельностью суда. Я думаю, что в совещательной комнате, при вынесении приговора вы будете помнить, что из вашего приговора я и все присутствующие смогут убедиться, действительно ли наш суд такой справедливый, гуманный, как мы слышали об этом раньше, или нет.

 

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОЙ ВЕРБЛОВСКОЙ

Граждане судьи!

Уже 10 месяцев я нахожусь в заключении, из них 8 месяцев - в одиночке... В одиночке потому, что с мая месяца я - единственная женщина среди политических преступников, находящихся во внутренней тюрьме. Мен кажется, это - еще одна причина подумать над тем, правильно ли я здесь нахожусь.

Мы имели возможность в порядке ст.206 подробно ознакомиться с делом, и я хорошо знакома с делом. И вот, когда читаешь дело, то поражает необъективность органов следствия. Доходит до смешного: так, например, к делу приобщены стихи А.К. Толстого! Ну, это курьез, а есть более серьезные вещи: тот, кто действительно совершил тяжкое государственное преступление, более того, занимался провокационной деятельностью, находится на свободе, среди свидетелей; я говорю о Вишнякове. А тот, кто ничего не совершил, находится в тюрьме только потому, что состоит в близких отношениях с совершившим; я имею в виду себя. То, что я по существу не причастна к этому делу, признавали даже следователи и прокурор. Например, гражданин Кривошеин говорил мне: "Среди лиц, замешанных в этом деле, Вы находитесь где-то на 12 или 14-м месте". Гражданин Демидов не раз говорил мне, что я случайно попала в эту историю. Тем не менее, я оказалась среди ПЯТЕРЫХ обвиняемых...

Известно, что по закону для того, чтобы признать человека виновным в контрреволюционном преступлении, обязательно нужно доказать наличие у него контрреволюционного умысла, т.е. нужно, чтобы он имел антисоветскую убежденность. В отношении всех других подсудимых в прошлом приговоре утверждается, что они были антисоветски настроены. Про меня это не сказано. Да это и понятно: ни на следствии, ни на суде ни один человек не спросил меня о моих убеждениях. Тут подробно интересовались взглядами 17-летнего Вайля, а также тем, какие взгляды были у него в 15 лет и как они изменились к 16 годам. А какие взгляды были у Вербловской, которая преподавала конституцию и историю советским офицерам, - никто не спросил. Почему? Да потому, что никто не сомневается, что мои взгляды ничем не отличаются от взглядов тысяч простых советских граждан. Никакого антисоветского умысла у меня не было и сейчас не появилось.

Кому нужно, для чего нужно, чтобы я сидела в тюрьме, мне совершенно непонятно. Кому от этого польза??? Фактически я отдана под суд только потому, что была в близких отношениях с Пименовым. По закону только члены семьи военнослужащего-изменника Родине могут быть осуждены, даже если они ничем не содействовали его преступлениям и даже не знали о них. А Пименов ведь не военнослужащий и не в измене Родине обвиняется. Знала ли я об антисоветской деятельности мужа? Нет. Занималась ли я сама антисоветской деятельностью? Нет. Тем не менее, прокурор обвиняет меня, и причем не только по ст.58-10, но и по ст.58-11. В качестве обоснования этого прокурор сказал: "Вербловская помогала преступной деятельности своего фактического мужа". Я не могу понять этого. Я перебираю инкриминируемые Пименову эпизоды, но не могу найти ни одного преступления Пименова, в котором я ему помогала бы.

Прокурор говорит: прочла вслух на квартире стихотворение антисоветского содержания. Я не спорю, такой эпизод был, хотя надо сказать, что это стихотворение скорее не антисоветское, а содержащее злобный выпад, направленный на подрыв единства (тут пометка Орловского, что он фразы не понимает, но она записана буквально), но я прочла его не изолированно, а когда рассказывала об аресте этого человека, автора стихотворения - Гидони. Я сказала, что за это стихотворение человек сидит в тюрьме, что подобных разговоров вести не следует. Какая же это антисоветская пропаганда?

Главный эпизод обвинения - чемодан, который я передала Шрифтейлик. Действительно, 26 марта я передавала Шрифтейлик чемодан с бумагами Пименова. По моей краткой описи в нем было 55 названий, а по более подробной описи, составленной в КГБ, бог знает сколько, куда больше. И вот среди всех этих бумаг был всего один документ, являющийся, по мнению органов, следствия антисоветским. Если бы моя цель состояла в том, чтобы спрятать этот документ, то разве нужно было бы тащить весь чемодан? Да и к тому же, я ведь уже 26 марта точно знала, что эти тезисы у органов следствия есть. Причина, по которой я прятала этот чемодан, не в том, что я будто бы хотела спрятать антисоветскую литературу, нет, причина другая: я хотела по просьбе близкого человека сохранить его личные бумаги, представляющие ценность лично для него. Внешне, действительно, была соблюдена форма преступления: передача произведена в женской уборной на Малой Садовой, т.е. соблюдена конспирация.

Теперь о моем участии в исторических собеседованиях, которые Пименов проводил у меня на квартире. Я действительно присутствовала на этих беседах, но не только я не делала антисоветских высказываний, но вообще главным образом сидела и молчала. Никто из присутствовавших там не привел вообще ни одного моего высказывания - ни просоветского, ни антисоветского. Ничего преступного в этих обсуждениях я не видела. Многие свидетели показывали здесь, что я была недовольна этими обсуждениями и требовала их прекратить. Да, это так, но не по политическим причинам, а по личным: 1) мне приходилось много работать, а тут собирались посторонние люди, не давали мне ни отдохнуть, ни подготовиться к урокам. 2) все собравшиеся смотрели в рот Пименову, у него от этого портился характер, а это в первую очередь на мне сказывалось.

Мне тут сделали замечание, что я слишком оживленно веду себя, улыбаюсь, и по моему отношению к Пименову не видно, что я его преступную деятельность осуждаю. Что касается оживления, то я не знаю, как вел бы себя кто-нибудь другой на моем месте, если б увидел живых людей после того, как в течение восьми месяцев не видал ни одного человеческого лица, кроме кусочка лица надзирателя в глазок, а я вот улыбаюсь. Что касается моего отношения к Пименову, то Вайль может подтвердить - мы с ним вместе знакомились с делом в порядке ст.206 - что когда я впервые узнала о нелегальщине, о подготовке листовки к выборам 3 марта, это было для меня тяжелым ударом. Я не ожидала от него такого преступного авантюризма. И я не могла скрыть своего возмущения, несмотря на все мое хорошее отношение к Пименову. Однако с тех пор прошло много месяцев, ко всему можно привыкнуть, и сейчас у меня уже нет такого острого чувства возмущения против него, и мне было приятно услышать, что он сам называет это идиотизмом.

Все, кто меня знает, понимают, что это нелепость - обвинять меня в антисоветском преступлении. С каждой следующей инстанцией подтверждающей приговор, моя надежда слабее, но я верю все же, что в конце концов я буду оправдана. Просто не нашлось пока честного и смелого советского человека, который скажет: человек сидит ни за что, надо оправдать.”

 

Сумбурность, эмоциональный накал, самоощущение правоты - все эти перманентно присущие Вербловской компоненты душевного строя ярко отразились на ее последнем слове. Еще одна черточка проявится, когда я припомню ее фразочку мне в тот же день:

- Ну, зачем ты сказала, будто бы твои взгляды ничем не отличаются от взглядов тысяч простых советских граждан? Как-нибудь поиначе бы...

- Ничего ты не понимаешь! Конечно, мои взгляды - как у всех советских людей, т.е. антисоветские! Всякому ясно!

 

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ПОДСУДИМОГО ЗАСЛАВСКОГО

Нахождение в тюрьме располагает к размышлениям. За последние 10 месяцев я думал о многом и, в частности, о причинах, по которым прервалась моя научная деятельность и я оказался в тюремной камере. Я пришел к выводу, что одна из причин, хотя и косвенная, состояла в том, что я не был равнодушен к тому, что было вокруг меня. Я не жалею об этом. Я полагаю, что и в дальнейшем не должен приобретать "позорного благоразумия", говоря словами Маяковского, не должен становиться, если употребить выражение Бруно Ясенского, участником "Заговора равнодушных". Другой причиной было то, что я потерял голову, узнав о том, что происходило в период культа личности. Раньше я, конечно, знал об этом кое-что понаслышке, но точно я узнал это лишь из доклада Хрущева "О культе личности и его последствиях" на закрытом заседании XX съезда партии. Когда я узнал о тех масштабах, в которых происходили нарушения законности в период культа личности, у меня появились различные мысли о причинах этого, о возможных путях предотвращения повторения таких же явлений в будущем. Моей ошибкой было то, что я эти мысли необдуманно заносил на бумагу. Я делал это отчасти по профессиональной привычке: записывать, чтобы не забыть, любую пришедшую в голову мысль, даже самую сырую, непродуманную, с тем, чтобы позже над этим подумать. Как видно уже по внешнему виду этих записей, это - черновые наброски, написанные мною для себя. Я их никому не показывал и не собирался показывать. Многие из этих мыслей ошибочны, даже глубоко ошибочны. Но эти наброски не отражают того, что я думал, а если в какой-то степени и отражают, то во всяком случае - односторонне. В деле имеется лишь одна рукопись, переписанная мною набело (речь идет о моем ответе на написанное Пименовым послесловие к докладу Хрущева о культе личности; эта рукопись мне НЕ ИНКРИМИНИРУЕТСЯ). В деле имеется также черновик этой рукописи. При сравнении беловой записи с черновиком хорошо видно, что когда я хотел делать свои мысли достоянием других, я прежде их более глубоко продумывал, очищая от всего вредного, наносного, демагогического. Поэтому, если даже у меня и были серьезные, глубокие ошибки, то они остались лишь моим достоянием, не причинивши вреда другим. Поэтому моя совесть перед людьми моей страны спокойна. А это, я считаю, главное. Вот все, что я хочу сказать."

 

Не случайно Игорь вместо естественно ожидаемого "совесть перед народом" пользуется громоздкой формулировкой "перед людьми моей страны". Он был лютым противником демагогии, которую понимал как употребление нечетко определенных или вовсе неопределенных понятий - сказывалась матлогическая школа. К сонму бессмысленных терминов им относился "народ". По требованию Игоря у меня дома было запрещено употреблять данное слово. Употребивший - лишался слова. Заведено это правило еще году в 1954, кажется, сразу по возвращении моем с Кавказа. Орловский знал эту особенность нашей речи, она ему нравилась, и потому в своей наспех и тайком записи в зале суда он ее заметил и отразил. Из девятого абзаца моего последнего слова видно, что я тоже поначалу вместо "народ" выражался "население" (следуя Заславскому и предвосхищая Солоухина). Но потом, смекая, что "с горбатым и говорить следует горбато", я в десятом абзаце сполз на обнакновенное[10] словоупотребление "народ".

Нас опять увели. А через несколько часов - проворнее, чем в первый раз - привели. И опять была демонстрация сочувствия - то самое "привет", который кричали "димитровым". И та же усталость - под стать процессу. Вольняшин, Хомутов и Лариков составили компиляцию из ошибок и искажений первого приговора и определения коллегии верхсуда. Вот стиль ихнего приговора:

 

"С ноября 1956 года по март 1957 года ЗАСЛАВСКИЙ, являясь участником созданной ПИМЕНОВЫМ антисоветской организации, систематически посещал квартиру ВЕРБЛОВСКОЙ, где принимал участие вместе с ПИМЕНОВЫМ  и другими в обсуждении с антисоветских позиций...

"Вина ЗАСЛАВСКОГО в антисоветской деятельности доказана... показаниями свидетелей Райскина, Корбут, Назимовой..."

 

Напомню, что в предыдущем приговоре суд ссылался на Шейниса и Назимову - никогда не знакомых с Заславским и ничего о нем не показывавших по этой причине. Вольняшин из настойчивых повторений Заславского и Шафира сумел усвоить, что Шейнис не при чем, но запомнить вторую фамилию - жены Шейниса - нашему судье было явно не под силу. Вот еще.

 

"Вина подсудимой ВЕРБЛОВСКОЙ установлена в том, что она, состоя с ПИМЕНОВЫМ в незарегистрированном браке с мая 1956 года по день ее ареста занималась антисоветской деятельностью, являясь участником созданной по инициативе ПИМЕНОВА антисоветской организации..."

 

Ну, конечно, всем - включая Заславского - квалифицировали по 58-11 также. Мне - те 10 лет, о которых просил прокурор, плюс поражение в правах на три года. Борису - шесть лет, Ире и Игорю - по пять, а Косте - четыре. Единственное, за что я признателен гр.Вольняшину, это за его фразу: "Виновным себя Пименов, по существу, признал." Ведь всякому читающему человеку известно, что вводные слова "по существу" в такого рода литературе означают: "На самом деле не так фактически, но мы поступаем так, как будто бы так." Машинально в ответ на вопрос: "Понятен ли приговор?" - я спросил, несколько наученный опытом поездки в вагонзаке:

- Является ли приговор секретным документом, т.е. имеет ли тюремная администрация право отобрать у меня копию приговора?

Вольняшин, сбитый с толку моим вопросом - он ведь никогда не думал ни о следствиях, ни о причинах своих деяний, он лишь исполнительный винтик, "проводивший указания сверху", - буркнул:

- Это знает сама тюремная администрация.

Решения вольняшина суда в части Иры и Игоря было настолько неожиданно, что мы не сразу пришли в себя. Вербловской врезали больше, чем Данилову. Больше, нежели требовал прокурор. Ни с чем не соразмерный срок. И Заславскому, в отношении которого прокурор не домогался даже увеличения прежнего срока, подбросили с двух до пяти! Бред, казалось нам. В тот миг, под влиянием Иры, мы умозаключили, что Вольняшин антисемит, потому именно им он и дал такие срока. Но сейчас я не смотрю столь упрощенно. Вайлю он дал же на год меньше прокурорских наметок. Мне кажется, что в вынесении приговора сыграли роль требования защиты и подсудимых оправдать Вербловскую и Заславского. Оправдать, вопреки очевидности. Это возмутило судей. Затем судей глубоко оскорбило то чувство человеческого достоинства, которое зазвучало в последнем слове и Вербловской, и Заславского. И, наконец сработало представление Вольняшина о справедливости. По-своему он был справедлив и последователен, Он полагал себя обязанным повысить срок Вербловской из-за определения Верхсуда, которое прямо этого требовало. Он нашел, что надо осудить на пять лет. Но ведь в ходе судебного разбирательства с полной отчетливостью обнаружилось, что Вербловская играла довольно случайную роль во всем деле, уж во всяком случае - не большую, нежели Заславский. Следовательно, ей нельзя давать больше, чем ему. Справедливость не позволяла. Из двух остающихся вариантов решения: обоим дать "по минимуму", т.е. по два года, или обоим "по максимуму" т.е. по пять лет, судьи, в духе "веяний сверху", выбрали, само собой, второй вариант.

И снова была демонстрация сочувствия. И снова зал был полон друзьями. И снова по лестницам к нам тянулись руки. Чем были руки эти для наших душ? Вот из письма Иры Вербловской от 26 февраля 1959 года:

 

"Помню ли я толпы в коридорах, на лестницах, в зале 4/II-58? Разумеется! Иногда, когда бывает тяжело на душе, одолевают всяческие сомнения, я вспоминаю эту толпу, и возвращаюсь к мысли, что все правильно. что все оправдано."

 

И опять был воронок.

 

§5. Первая пересылка

 

Определение Верхсуда; доверенности Орловскому; этап; власовец; "есть вместе"; столкновение моралей; растерянность

 

Данилов кассации не писал, и его примерно через неделю после приговора этапировали в Мордовию - Дубравлаг. Нам же, писавшим, ответ пришел в начале апреля.

Судебная коллегия в составе Гаврилина М.А.[11], Овчинниковой А.М. и Калинина Н.И., заслушав 20 марта 1958 года члена суда Калинина, заключение прокурора Степановой[12], полагавшей приговор оставить в силе и исключением из обвинения Заславского статьи 58-11, и выступления адвокатов, пересказала описательную часть приговора от 4 февраля с одним существенным и рядом мелких, сокращающих изменений. Существенное заключалось в том, что в пересказе был целиком изъят эпизод со "сборищами на квартире Вербловской" в том месте, где речь шла о моих деяниях. Когда же об этих "сборищах" поминалось в местах, относившихся к Вербловской и Заславскому, то мои гости именовались не "участниками антисоветской организации", а "участниками сборища". Итак, моя кассационная жалоба, в которой я добивался снятия с оставшихся на воле бывших моих гостей клейма по 58-11, совпала по настроению данных членов Верховного Суда РСФСР. Вспоминая, что в первом Определении направленность мнений другой Коллегии того же Суда была противоположной, невольно вздохнешь над переменчивостью и неустойчивостью правосудия...

Коллегия признала, что Пименов, Вайль и Вербловская осуждены правильно. Что до Заславского, то

 

"Доказана материалами дела и вина Заславского в совершении им преступления, предусмотренного ст.58-10 ч.I УК РСФСР. Что же касается осуждения Заславского по ст.58-11, то приговор в этой части подлежит отмене, а дело прекращением производством в силу нарушения судом ст.ст.424 и 311 УПК.

Из материалов дела видно, что приговором Ленинградского городского суда от 6 сентября 1957 года Заславский по ст.58-11 был оправдан. В этой части приговор не опротестовывался прокурором и не был отменен определением Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР от 7 декабря 1957 года.

Не нашло подтверждения обвинение Заславского по ст.58-11 и в последнем судебном заседании. С учетом этого и личности осужденного ему и должно быть определено наказание. ... снизить Заславскому до 2 (двух) лет лишения свободы."

 

Мне до сих пор не ясно, была юридически права Судебная коллегия из Гаврилина, Калинина и Овчинниковой или Судебная коллегия из Вольняшина, Ларикова и Хомутова в толковании, на что распространяется отмена предыдущего приговора. Очевидную голословность формулировки "не нашло подтверждения ... в последнем судебном заседании" можно, конечно, обговорить и так и сяк, но я думаю, что тут проявилась всего-навсего немота и бессловесность членов Коллегии. Сказать же они хотели, что в последнем судебном заседании не было предъявлено никаких новых сравнительно с прежним приговором доказательств. Как бы там ни анализировать с позиций логической семантики или семантического логицизма их безграмотные опусы, изменением приговора резче, до боли, подчеркнула несправедливость осуждения Вербловской. И ей - единственной - довелось отсидеть от звонка до звонка...

Сразу после вступления приговора в законную силу дали свидания: с матерью, с Ирой, с Орловским. С последним - ввиду того, что я написал доверенность на ведение им всех дел, связанных с публикацией моих математических работ, а также доверенность на хранение моих книг, находившихся в опечатанной комнате Вербловской.

Видимая необходимость первой доверенности подпиралась обстоятельствами: мне приходили корректуры моих рефератов для РЖ Математики, куда меня завербовали во время Математического съезда и куда я уже успел написать несколько штук рефератов. На улицу Теряева шли гонорары за те же рефераты, за моим отсутствием почта их возвращала и бухгалтерия слала слезные открытки, умоляя сообщить адрес. Из "Успехов математических наук" пришел отзыв на посланную мною им "Космометрию", намечавший определенные переделки в тексте, предусматривая возможную публикацию. Словом, даже текущей деятельности по напечатанию набегало обозримо много, и доверенность представлялась нужным делом.

Собственно, мое мышление не такое юридическое, как у Эрнста Орловского, посему в идею доверенности я укладывал нечто большее: свое ВОЛЕИЗЪЯВЛЕНИЕ, что, дескать, вот мой поверенный по всем вопросам. Нечто более широкое, нежели даже объем "генеральной доверенности", про существование каковой я узнал гораздо позже уже от Чалидзе. Дабы подкрепить такое выражение своей воли и дополнительно поставить его в положение лица, представляющего во всем мои интересы, я написал вторую доверенность: на хранение моих бумаг и книг, находившихся в комнате Иры. Ира - по уговору со мной - подкрепила ее доверенностью от своего имени на того же Орловского. Эта доверенность мыслилась как некоторый заслон-щит Орловскому против Арновича и Враских, которые могли бы воспретить "постороннему" выносить "ирины книжки" из квартиры; против Михеенковых - Мосиной, которые могли бы и не впустить Эрнста в квартиру, "где ему делать нечего". Собственно - напрочь игнорируя доверенности, родственники именно так и поступили, когда лейтенант Прокопьев снял печати и запустил их в комнату, а Орловского не впустил. Да и до наложения печатей соседи успели пообокрасть комнату; в 1962 году Ира со скандалом кое-что вернула. А тут Арнович и Враская, углядев десяток книжек, которые они помнили у Иры, схватили их. И, конечно, утеряли к моменту ириного освобождения-возвращения. Ира особенно скорбела о потере дорогих ей писем матери, Долли Ильиничны, Британишского. Но потом, уже "без старших", Юра Вербловский согласился впустить Орловского и тот уволок книги и часть стеллажей. Эрнст замечательно все сохранил, наведя в каталогах еще больший порядок, нежели был у меня прежде. Из примерно тысячи книг за шесть лет утерялось меньше двадцати штук, да и то преимущественно по моей вине. Например, я позволил ему дать подшивку "Нивы" за 1916 год Марине Таировой, у той ее углядела бабушка, разохалась про свое детство - и "Нива" навсегда скрылась с моего горизонта. Совсем иной процент (примерно 20%) пропавших книг при моем аресте в 1970 году. Приятели разворовали мою библиотеку, в основном уже начинавшие входить в моду раритеты, при христианнейшем благодушии Вили - вопреки занудству и педантизму Эрнста. Эрнст не только сохранил наличные книги - собрал-вытребовал по знакомым те, что я роздал почитать.

В самом конце апреля была последняя передача, в которой мать принесла неслыханный деликатес - копченую курицу, кою вторично довелось мне едать только ровно через 27 лет (это вовсе не тот вкус, что у копченой утки, коллеги-гурманы). 4 мая было свидание. Назавтра - этап.

Я не намерен описывать своей лагерной жизни в ее бытовых проявлениях. В конце концов, лагерь и тюрьма суть формы жизни. А жизнь не опишешь. Ведь не брался же я описывать, как я жил день за днем, учась в университете или в Валентиновке у тети Жени! А лагерь, повторяю, та же жизнь. Лишь пока в него не посадят, он видится чем-то небывалым кошмарным. "Вычеркиванием из жизни." Экзотикой. Может быть, тюрьма и сохраняла бы за собой эту роль невыносимого пугала, кабы у властей предержащих оставалось чувство меры. Кабы они уловили, что кратковременные сроки стращают и перевоспитывают - ПЕРЕВОСПИТЫВАЮТ без кавычек - сильнее и основательнее, нежели долговременное лишение свободы. Как ожидание на вокзале за несколько часов утомляет гораздо хуже, нежели поездка в поезде продолжительностью несколько суток. И по той же причине - привыкаешь. Тюремный быт становится естественной частью твоего существования. А человек устроен так, что живет - т.е. страдает и радуется, стремится и смиряется, надеется и отчаивается, помогает другим и урывает себе - в любых обстоятельствах. Достаточно привыкнуть ему к окружающей обстановке - и снова главным в его судьбе выступает его собственная психика, ее подспудные течения.

Великолепную картину - рельефно-приблизительную, экспрессионистско-импрессионистскую, очень верную по сути, только не надо копаться в подробностях и манере - тюремного быта дал нам Солженицын в "В круге первом". Вот то вечное, что в ней содержится, все оно было и со мной. "Или с бойцами. Или - страной. Или в сердце было моем." Ну, а конкретные подробности я выписать не умею. Он, впрочем, тоже не умел, переименовал реальных героев, чтобы не придирались к смещению красок. И я не буду описывать тюремно-лагерной жизни.

А вот переходы из одного состояния в другое - они и впечатление производят большее, и легче для изображения.

Итак, в понедельник 5 мая меня вывезли из Большого дома, к которому я уже привык как к родному, усадили в столыпинский вагонзак. Везли из тюрьмы одного. В купе-клетке (тройник) - тоже одного, других политических не было. Скоро стало известно, что везут на Воркуту. Только в районе Инты подсадили попутчика. Его из лагбольницы этапировали назад на Воркуту. Сидел он с послевоенных лет, и кое-что порассказал. Но это было еще совсем не то, что я увидел сам, прибыв на пересылку.

Началось с того, что меня остригли. А затем я дожидался, пока начальство, ознакомившись с моим делом, решит, на какой лагпункт направить. Оказалось, что к моему тюремному делу была приложена такая поносная характеристика[13], что лагерное начальство сразу определило водворить меня на строгий, штрафной лагпункт. Любопытно, что доносы на меня за "перестукивание", например, написаны именно теми надзирателями, которые НЕ ДЕЛАЛИ замечаний за перестукивание; те же, кто открывал кормушку и велел прекратить, порой ругаясь, - доносов не писали! Да, так вот в ожидании, держали меня в камере, где номинально были одни только политические.

Но какие политические... Я в первый раз увидел нары - сплошные двухэтажные нары. Есть пришлось прямо из мисок - ложек не дали[14]. Камера была просторная, человек на 20-30, позже в такой объем, наблюдал я, и по полсотни набивали без звука. Нас же обитало всего человек восемь. Холодновато. Вижу - стекла выбиты. Жалуюсь надзирателю, что, мол, стекол нет, а за окном 20о мороза, вьюга воет. И слышу в ответ:

- Да вы же сами и бьете!

Выяснилось, что здесь в этой самой камере недавно устроили хибиш[15], протестуя против чего-то, прежние обитатели побили стекла. Что же это выходит? Я - человек интеллигентный, мыслящий о спасении России, а меня вдруг приравнивают к хулиганам, которые бьют стекла?!

На меня пластами обрушивалось и обрушивалось новое знание. Впервые я узнал, кто такие власовцы. Даром, что повешенного генерала Власова видел у кинотеатра "Гигант" в 1946 году... Нервно ходящий по комнате - я все еще мыслил и изъяснялся во фраерских терминах "комната", а не "камера" и жалующийся на свою судьбу человек оказался власовцем, охотно заговорившим со мною. Он поведал, что была целая многомиллионная армия русских людей, которые, говорил он, перешли на сторону Гитлера, дабы бороться против Сталина, дабы биться за освобождение России[16]. Что армия эта уже почти вся пораспущена из лагерей, а остались единицы, которым не повезло, вроде него вот. И всего-то из-за того, что он, служа в этой армии, в чем-то принимал участие, сжег во Франции, пошла она на хуй, какой-то задрипанный городок...

- Как во Франции?!

- Ну, да, власовцев немцы использовали карателями во Франции. Гитлер не доверял им воевать на русском фронте. Дурак он был!

- Почему?

- Да ведь власовцы дрались отчаянно. Не сдавались. Знали, что дороги назад нет. Даже когда немцы капитулировали - они дрались. Слышал про Прагу?

- Что про Прагу?

- Ведь ее советские войска брали уже после капитуляции Германии!

- Да ну? Ну и что?

- У кого брали: не у немцев, а у власовцев! Русские против русских дрались в Праге! И вот ни за что меня держат, всех выпустили...

Он ходил, маялся и переживал "несправедливость": в 1956 году их, политических, почти всех выпустили из лагерей на расконвойку. Обязан каждое утро являться на работу, но живешь вольно. Ну, не имел права свободно вести переписку, а только через лагерное начальство, но кто же это соблюдал. А во всем прочем - свободен. Живи, где хочешь, в пределах поселка или города. Можешь жениться, хозяйничать. И его тоже расконвоировали. Он выписал себе из центральной России жену с детьми. Устроился. И вдруг в мае 1958 года вышло предписание, чтобы всех расконвоированных вернуть в зону, за проволоку. И вот он - не совершив ничего - снова в лагере. А как же дети? Жена как?! - причитал он. И заунывно пел:

 

"Я тебя вспоминал средь зимы

В белоснежных полях Воркутой.

Я хочу, чтоб услышала ты,

Как тоскует мой голос живой".

 

Он метался, переживал свою "несправедливость", делился ею с каждым, готовым слушать, требовал сочувствия от занятых своими делами. Ошарашенный, растерянный, подавляемый всем новым, что валилось на меня, - я навсегда запомнил его фигуру: этого крупно шагающего, громко ругающегося человека лет сорока, изменника России, сжегшего в карателях городок и терзающегося за свою жену...

И другие политические в камере. Все имеют пятьдесят восьмую. Но какие же они политические! Тут я сталкиваюсь с людьми, которые, на мой чистоплюйский взгляд, не заслуживают даже названия людей: картежники с единственным интересом выпить и чем-нибудь поживиться. Я не разбирался что и как. Я отчетливо видел, что это - гнусь и мразь; эти три-четыре человека, которые мне бросились в глаза.

Нисколько я не понимал, как надобно держаться в лагере. В частности, не ведал, что "жрать вместе" - дело священное. Если я с тобой ем, значит, я тебе вполне доверяю, числю тебя своим другом. Пожалуй, "есть вместе" в лагере означало еще большую степень душевной близости, нежели "спать вместе" в устах тогдашнего интеллигентного юноши на воле. Во-вторых, если я ем твое, то на лагерном языке это означает, что я беру на себя обязательство поделиться с тобой тем, что имеется у меня. Закон этот, правда, не политических, а воровской. Но хотя в среду политических занесли его воры, он получил распространение широкое, и был в ту пору общепризнанным. Но я не знал и этих делений: "воры", "суки", "мужики", "фашисты", "цветные", "один на льдине". Даже с главным водоразделом "политические" и "бытовики" только начинал знакомиться. Не ведал я и того, что те, на кого я наткнулся, были собственно воры, в прошлом - "воры в законе", потом заработавшие при Сталине еще и 58-ю. Они следовали из лагеря в "крытку", т.е. часть лагерного срока была им заменена тюрьмой. И они стали угощать чем-то своим, какой-то тушенкой.

Я был выше головы сыт. Во внутренней тюрьме я привык есть очень хорошо. За эти год с лишним я, как уже упоминал в гл.1, съел апельсинов больше, чем за всю предшествовавшую жизнь и за пять лет после освобождения. На шоколад мне и смотреть не хотелось. Мне просто некуда было девать свое съестное. Сплошь да рядом я вызывал надзирателя и отдавал ему килограмм-два твердой колбасы или ветчины, которых мне не осилить. Привез с собой я полон мешок разнообразных вкусностей. Именно вкусностей, а не безличной "еды". К съестному же самому по себе я относился свысока, полупрезрительно. Отчасти - по молодости. Отчасти - "по-идейному". Отчасти потому, что в Ленинграде в те годы изобиловала всевозможная вкусная, доброкачественная и дешевая пища. И на воле, если я не ел когда, то потому, что бывал занят делами, времени пообедать не хватает. Не прерывать же интересный разговор уходом на коммунальную кухню готовить или разогревать еду! И вот с этой привычкой, с абсолютным НЕУВАЖЕНИЕМ К СЪЕСТНОМУ, я согласился - просто чтобы не быть неучтивым, не обидеть радушных хозяев - проглотить пару ложек этой самой тушенки, которой вообще-то терпеть не мог. Да есть и не хотелось. Нервное напряжение первых контактов с людьми после 403 суток одиночки отстраняло аппетит. Отведал и лег спать.

А они-то иначе все расценивают. Я поел - значит, приобщился. Вроде средневековой "клятвы кровью". Я сплю. Меня кто-то трясет за плечо и просит дать ему сахару: "Давай попьем чаю." Мне лень вставать. Что это за ценность - ЧАЙ - я понятия не имею. Мешок у меня как-то так лежит, что до него далеко тянуться. Пришлось бы упустить "постельное тепло". Ведь спальных принадлежностей не выдали, сплю, укутавшись своей шубой и теплым бельем; угрелся. Я ему: "Да не мешай спать!" - и поворачиваюсь на другой бок. Они истолковали сие как мою жадность: я-то с ними жрал, а теперь скаредничаю давать им сахару... Утром просыпаюсь, знать ничего не знаю, не помню ночного разговора. На сон я всегда был здоров, весь в отца. И тюрьмы сна моего не испортили. Правда, глядят они как-то странно, но откуда я знаю, КАК в лагерях друг на друга глядят спросонья? Лезу в свой мешок, поесть собираюсь - там ничего нет. Ни грамма продуктов. И свитера нет. Я спрашиваю, в чем дело. Трое молчат. Один, игравший роль переводчика с лагерного языка на язык фраерский, разъясняет мне, что я, мол, совершил эдакое вот гнусное преступление (передадим такими литературными словами его однообразную матерщину) против лагерных порядков, что я их оскорбил своею жадностью, что они - в порыве возмущения и желая проучить меня, молокососа - высыпали все то, что было в том мешке, в парашу. Деревянная параша, огромная, рассчитанная на то, чтобы хватало на полсуток на три десятка человек, стояла в углу. Выбросили? При всей моей тогдашней наивности этому я не очень поверил. И правильно не поверил, ибо когда спустя сколько-то часов парашу выливали, никаких следов свитера или консервных банок не обнаружилось. Но "презумпция честности собеседника" не позволяла мне выказать сомнение в его словах.

И тут я совершаю еще одно преступление. Меня оскорбило, что я помещен с такого рода людьми. С людьми, которые в состоянии наложить руку на чужие вещи. Даже допустив, что они не себе взяли, а порвали и выкинули в парашу, - ведь это же ЧУЖОЕ! Да, кто его знает, для меня этот свитер, может быть, имеет не нательную и не рыночную ценность, а "элегическую", возводимую к груди любимой, прижимавшейся к нему! Они украли то, что я в полной доверчивости положил не под себя, а поодаль, не запертое, не спрятанное! Пусть я даже провинился перед ними, но как же можно наказывать ДО того, как объяснишь провинность? "Даже ГБ так не поступало." Потрясенный в своих светлых надеждах - это же были люди, которых я издали воспринимал как своих "товарищей по борьбе" - я тут же сел писать заявление начальнику пересылки с просьбой перевести меня в другую камеру, потому что "я не хочу находиться в одной камере в бандитами". Прежде, чем отдать бумагу надзирателю, я показал его "миротворцу"; прочие трое как раз ушли на прогулку. Он принял на себя роль парламентера - и я полагал своим долгом ознакомить его (и тем самым их) с моими намерениями. "Иду на вы." Он дико перепугался. Тогда я не очень понял, почему. Сейчас-то я знаю, что такое заявление могло бы послужить основанием для привлечения их по статье о "камерном бандитизме", кажется, 59-3 УК, грозившей расстрелом. Это тот же бандитизм, только при отягчающих вину обстоятельствах - беззащитное положение жертвы. В ту пору я не имел о ней представления. Он-то наверняка знал про "камерный бандитизм", но мне не сказал ничего. Самое неестественное в таких случаях - как я позже неоднократно наблюдал уже со стороны - что те, кто ЗНАЕТ юридические последствия, не считают своим долгом СООБЩИТЬ их незнающему. Все совершается во мраке, без разъяснений, Сам, дескать, поймет. "Законы" в лагерях преподаются не словами, практикой.

Он суетливо зауговаривал меня не подавать заявления. Не надо, дескать, горячиться. Что вообще кругом я сам виноват. А они вернут, надо было мне дать им этот треклятый сахар:

- Ты с ними ел!

Но это было для меня дико. Я не понимал значения "жрать вместе", а он не догадывался, что этого можно не знать.

“Ну, и что же, что ел?! - думалось мне. - Мало ли с кем я ел в жизни своей? Это же не причина, чтобы они шарили по моим шкафам.”

Но так как он ОЧЕНЬ уговаривал меня, и так как я в общем-то человек мягкохарактерный, и так как мне в душе мерзко было обращаться к лагерной администрации с просьбой о чем бы то ни было, - то в конце концов я отказался от идеи жаловаться и порвал заявление.

После этого мне вернули ту часть продуктов, которую они не съели. Свитера, правда, не вернули. Мотивировка сохранилась прежней: его мол порвали и выкинули. Скорее всего, он был настолько соблазнительным, что им невмоготу оказалось расстаться с добром.

Тут один из них вернулся с прогулки. Уже вроде бы мир был восстановлен. Он подошел ко мне, говорит:

- Сними очки.

Я не понимаю, в чем дело, смотрю недоуменно. Он сам снимает с меня очки и бьет меня по морде. Не то, чтобы как сильно - в значительной мере символически. И выкрикивает:

- Я кровь свою проливал! Я здесь на Двадцать Девятой восстание устраивал! Я был в Центральном комитете, который руководил восстанием! А ты меня бандитом называешь?!

Я ничего не понимаю. Какое восстание? Догадываюсь, конечно, что "славное революционное прошлое", но конкретно, что именно за восстание и когда, и почему он, руководитель восстания, счел допустимым ограбить меня, новичка - не постигаю. И каким-то ухом в его выкриках слышу крики припадочного на Нахичеванском базаре. И вины своей не чувствую. Я со своей моралью стою, растерянный, перед совершенно другой моралью. Он в чем-то прав - шевелится во мне - но ведь и я прав.

Так я вошел в иной мир. Мир, представления о котором я не имел, ибо мы не читали ни "Архипелага ГУЛАГа", ни "В круге первом", ни Дьякова, ни Жигулина, ни Шаламова. Не слушали песен ни Высоцкого, ни Галича. Не смотрели кинофильма "Вокзал для двоих". Мы росли в десятилетия, когда власти помнили, что социалисты обещали построить общество БЕЗ ТЮРЕМ, а потому печать, радио и кино ни словом не проговаривались о мире тюрем. (Годы восторга быстрою перековкою блатного мира промелькнули до того, как мы соску сменили на ложку.) Теперь про это обещание они добросовестно позабыли, и литературы про то, как тяжело живется в лагерях-тюрьмах, сколько угодно. Вот и поэтому мне не нужно изображать этого мира.

§6. Время и режим

 

Изменения в идеологии; изменения в УК; глобальный взгляд; сразу после Берии; прижим весны 1958; постановления совминов декабря 1958; закон от сентября 1961; сравнение исправительно-трудовых кодексов 1924 и 1970 - свидания, переписка, одежда, деньги, передачи; мотивировки устрожений; смена контингента

 

Я попал в лагерь в очень особенное время. Инструкции и положения о правилах содержания в лагерях и тюрьмах менялись у нас на глазах; И не один раз, и даже не два. Тот, кто подобно Заславскому освободился осенью 1958 года, помнит о совсем другом лагере, нежели тот, кто освобождался вместе с Щербаковым летом 1960 года. И о третьем - мало похожем на оба предшествовавшие - вспоминает сидевший в 1962 году. Дабы все происходившее сделалось понятнее, припомним фон, на котором катились волны перемен 1957-1962 годов. И в глубину и в ширину.

В глубину - это было время, когда кардинально менялась идеология. От государства диктатуры пролетариата, все мероприятия которого предопределялись классовой борьбой, мы перешли в 1961 году к всенародному государству трудящихся, в котором отсутствует классовая борьба. В промежутке, в 1958-1959 годы, мы пережили рецидив сталинской теории "обострения классовой борьбы по мере приближения к социализму" в форме одобрительно перепечатанной из китайских газет теории "пульсирующей классовой борьбы". Этот отказ от "классовой борьбы", которого я все время требовал в своих речах на суде, будучи по существу здравым поступком, усилил советское государство. Те, кто страшился, будто бы отказ от теории классовой борьбы приведет к отказу от методов борьбы, развитых под покровом этой теории, успокоились, когда было найдено словосочетание "идеологическая борьба", под покровом теории которой сохранились основные прежние средства. Сама по себе эта теория столь же вздорна, как и теория "классовой" борьбы, и когда советское правительство поймет это и откажется от сей "теории", мощь советского государства только возрастет (ибо то, что базируется на истине, всегда сильнее того, что основано на лжи). Но не стану растекаться мыслью, буду держаться поближе к уголовно-лагерной теме.

Одним из проявлений прежней классовой теории было то обстоятельство, что нас судили за КОНТРРЕВОЛЮЦИОННУЮ пропаганду и агитацию. Натяжка бесспорная. Этот явный вздор был исправлен в том же году, когда приговор наш вступил в законную силу: в 1958 году был принят и с 1 января 1959 года вступил в силу Закон о государственных преступлениях, где соответствующее деяние именовалось уже "антисоветской пропагандой", а фикция революционности тех, против кого направлена такая пропаганда, сдавалась в архив. Опять же, как приближающий к истине шаг это мероприятие веско усилило советское государство. Мои слова в суде о том, что данная статья придумана против эксплуататорских классов, а какой же я эксплуататор, какой же я контрреволюционер - несшие изрядный разоблачительный заряд - перестали кого бы то ни было задевать и волновать после указанной переформулировки закона.

Но менялись не только формулировки, изменялись и срока. Здесь нам полезно кроме идеологического измерения включить в рассмотрение еще хронологическое измерение. Согласно первому, приленинскому кодексу, максимальный срок заключения был установлен в 10 (десять) лет. При этом преобладали краткосрочные - измеряемые неделями и месяцами - наказания. В 1928 году малоизвестный Янсон[17] переориентировал все советское юридически-пенитенциарное мышление на ДОЛГОВРЕМЕННОЕ заключение. На сроки, измеряемые многими годами; тогда же началось заселение Колымы и прочего Севера заключенными, что при недельных сроках, конечно, было бы неосуществимо. В 1937 году максимальный срок был повышен с 10 до 25 лет. Сразу же после смерти Сталина Берия обещал новый кодекс и, похоже, что в его проекте максимальный срок предполагалось снизить до 5 (пяти) лет лишения свободы. Мотивировка: при Ленине было 10, а сейчас наше государство гораздо сильнее, чем тогда, и преступления ему не так страшны. Еще в 1956 году циркулировал проект (или "предпроект") нового уголовного кодекса, в котором максимальный срок заключения ограничивался десятью годами. При этом статья 58-10 в некоторых вариантах планируемого кодекса вовсе вычеркивалась; в гл.1 я уже писал, что ее действие было приостановлено в 1956 году. Согласно Закону о государственных преступлениях 1958 года статья 58-10 осталась (за другим нумером) в кодексе, но максимум санкции по ее части 1 снизился с 10 лет до 7, тогда как вообще предельный срок заключения с 25 лет понизился до 15. Через два года, в 1960 году, был принят и введен в действие с января 1961 года полный новый УК. При этом идеология КРАТКОВРЕМЕННОГО заключения не была восстановлена, хотя Хрущев демонстративно настаивал на том, что за определенные преступления вообще лучше не сажать, а брать коллективом на поруки.

Итак, продолжительность уголовной репрессии в целом уменьшилась, Конечно, это обстоятельство напугало "практиков", которые сложились во времена долгосрочных репрессий сталинского времени. Эти практики вырвали у верхов "компенсирующее" ужесточение режима содержания в лагерях-тюрьмах, чтобы, так сказать, произведение срока на жестокость сохранилось. И я попал в лагерь в то время, когда "второй множитель" в этой "энергии репрессии" возрастал. Возрастание шло ступенькам, порой с попятным движением. И для лучшего понимания происходившего целесообразней окинуть всю ширь от 1924 до 1970 года. В этой перспективе маленькими светящимися пятнышками на экране осциллографа истории судьбы моя, моего отца, Вербловской, Вайля и других наших современников точно очерчивают переходный процесс.

Номинально в 1957 году действовал Исправительно-трудовой кодекс РСФСР 1933 года. В интересующих нас аспектах он практически не отличался от ИТК 1924 года, под которым стоят подписи М.И.Калинина и А.С.Киселева[18]. В 1970 году был принят новый ИТК РСФСР, под которым подписи М.А.Яснова[19] и Х.П.Нешкова и нормы которого фактически начали действовать за несколько лет до его формального принятия. Каково же глобальное направление перемен у этих двух кодексов? И что происходило в "междуцарствие" их? Как менялась психика законодателя и чем мотивировались изменения?

Общеизвестны нарушения законности в 1936-1953 годы, когда то Ежов, то Берия по наущению или по попустительству Сталина не руководствовались никакими подзаконными нормами, заменяя их произволом-усмотрением; кто забыл, отсылается к §12 гл.4. Мне для моих целей не надо описывать их злодеяний, достаточно только напомнить, что в лагерях к 1953 году царил произвол. Одним из ярких и нежелательных для законодателя последствий такого произвола было положение с "суками" и "ворами" в лагерях. Эти бытовики, истинный паразитический элемент общества, попадая в лагеря, использовали вполне бесправное положение политических и угрозой ножа заставляли "мужиков-фашистов" трудиться на них. Этим они достигали фантастического превышения норм выработки, за что имели фантастические же зачеты и освобождались после двух-пяти лет заключения, имея по приговору все двадцать пять. Попавшись же на убийстве политического или иного зека, он никогда не рисковал своей жизнью, ибо смертной казни тогда не было; точнее, она применялась только к политическим - "к диверсантам, подрывникам", как было сформулировано в законе 1950 года. Положение чуть-чуть улучшил секретный Указ января 1953 года "кровь за кровь", по которому в лагере за убийство вводился расстрел. Резня-то приутихла, но загнанное положение политических и других "мужиков" сохранилось, так что ворье по-прежнему на их труде освобождалось досрочно.

Едва был арестован Берия и с ним куча эмгебистского начальства (см. §15 далее) - а по некоторым сведениям началось это еще в его правление, - как по лагерям прокатились волнения. Где забастовки, где захват заложниками чинов из лагерной администрации, где даже с пистолетными выстрелами по танкам. Воркута, Норильск, Джезказган - вот наиболее известные места "восстаний". С одним из таких повстанцев я и повстречался в предыдущем параграфе. В литературе много подробностей про восстания, к нашей теме они не относятся.

Важно другое. В духе настроений реабилитации высшее начальство в 1954 году в ответ на восстания не ужесточило режима заключения, а напротив, как правило, снимало с постов головку лагерной администрации. Не знаю формулировок-предлогов снятия: за жестокости ли, доведшие до возмущения; за расхлябанность ли, способствовавшую беспорядкам; было ли предрешено снятие до событий, а волнения послужили предлогом. Но снимали. И хотя головка восставших тоже подвергалась репрессиям, наказания были чувствительнее и ощутимее для начальственной головки, издавна привыкшей к безнаказанности. Например, от переживаний-ожиданий "что со мной сделают" генерал-полковник Масленников застрелился, едва попав под следствие, еще оставленный на свободе[20]. Зеки, волокущие четвертак, так не нервничали. Последовавшие затем реабилитации, порой принимавшие театральный характер, когда бесправного зека внезапно дергали на вахту, откуда он выходил в генеральском мундире, раздавая тычки прежним своим надзирателям, - вконец деморализовали лагерное начальство. Оно стало дозволять заключенным "все что угодно". Последовали массовые расконвоирования. Режим исчез. Надзиратели превращались в "шестерок". Слухи, один другого фантастичнее, перекрывались былью - Хрущев выступил с докладом, поносившим самого Сталина, памятники которому торчали в любом, захудалейшем, поселке.

Когда после разгрома "антипартийной группы" власть досталась группировке Суслова, сохранившей номинальным хозяином Хрущева, в тюремно-лагерном хозяйстве стали "наводить порядок". Первые "упорядочивающие мероприятия" вроде возвращения определенных категорий политических с бесконвойки за проволоку оформлялись простыми приказами по МВД и начались уже весною 1958 года. В более общем и резком виде они были оформлены как Постановления Советов министров республик; я ограничусь одной РСФСР, где такое постановление было принято в декабре 1958 года[21], одновременно с принятием Верховным Советом СССР Закона об основах уголовного законодательства и Закона об особо опасных государственных преступлениях. Оба эти закона без изменений - только с перенумерацией статей вошли в принятый в 1960 новый уголовный Кодекс РСФСР. А вот положение об исправительно-трудовых учреждениях 1958 года было решительно переиначено когда в июне 1961 года Совет министров РСФСР принял новое положение, которое уже и вошло без перемен в Закон, принятый Верховным Советом РСФСР в сентябре 1961 года. Этот закон был подписан Н.Г.Игнатовым[22]. В Исправительно-трудовом кодексе 1970 года очень мало перемен сравнительно с этим законом 1961 года.

В чем же суть перемен с 1924 к 1970 году? Их тенденция?

Прежде всего, в цели которую ставил Законодатель:

 

"Ст.2. Лишение свободы ... имеет целью как общее предупреждение преступлений со стороны неустойчивых элементов общества, так и предупреждение дальнейших посягательств преступника..." -

 

устанавливал кодекс 1924 года. Напротив, кодекс 1970 года угрожал:

 

Ст.1. ... исполнение уголовного наказания с тем, чтобы оно не только являлось карой за совершенно преступление, но исправляло и перевоспитывало ..., предупреждало совершение новых преступлений как осужденными, так и иными лицами, а также способствовало искоренению преступности."

 

Мы видим позицию Законодателя 1924 года: они, верные экономическому учению марксизма, знают, что любое преступление - это симптом неправильного устройства общества. Карать за него личность столь же бессмысленно, как сечь плетьми море за бурю. Личности, лиц, собственно, не существует - имеются "элементы общества". И задача законодателя - найти целесообразные меры социальной защиты от неустойчивых элементов, "волн" в социальном море, а не "наказывать" волны. Никакого наказания, никакой "кары" - дикой звучала бы сия "буржуазная терминология" для т.т.Калинина и Киселева, многажды сидевших в царских тюрьмах. Кодекс же 1970 года пишется людьми, никогда не боровшимися против царизма за социализм, т.е. за общество без каторг и тюрем. Он составляется уставшими изнервничавшимися правителями, которые знают, что "эти распущенные люди" не желают соблюдать их правильных законов. Неграмотными правителями, которые искренне убеждены, что чем сильнее ударить, тем сильнее тебя уважать будут. И достаточно бесцеремонными, чтобы как на заложника возложить на заключенного ответственность за "совершение преступлений как осужденными, так и другими лицами". Вот в каком направлении вершились - не враз - изменения в 1957-1963 годах.

Это можно проследить и конкретнее. Кодекс 1924 года предусматривал зачеты - в кодексе 1970 года их нет. Конечно, бывали злоупотребления с зачетами, я сам с того начал, но характерно, что - как многие неграмотные люди - эти законодатели с грязной водой выплескивают из корыта и ребенка.

Кодекс 1924 года исходил из презумпции, что ОБЩЕСТВО ЗДОРОВО, и главной задачей ставил "приспособление преступника к условиям общежития" (ст.3а). Поэтому, в частности, предусматривались все меры к тому, чтобы заключенные имели как можно больше контактов с вольными: переписка вообще никак не ограничивалась кодексом, а свидания разрешались от ОДНОГО РАЗА В ПОЛМЕСЯЦА (на самых жестких режимах в лагерях и в тюрьме) до ДВУХ РАЗ В НЕДЕЛЮ (на самом мягком режиме - называвшемся тогда "высшим разрядом"). По кодексу же 1970 года число свиданий колеблется от НУЛЯ (на строгом режиме в тюрьме), от ДВУХ КРАТКОСРОЧНЫХ В ГОД (на общем режиме  в тюрьме) до ТРЕХ КРАТКОСРОЧНЫХ И ДВУХ ДЛИТЕЛЬНЫХ В ГОД на самом мягком режиме в лагере. Переписка, будучи неограниченной на самом мягком режиме уже на следующем по степени строгости ныне лимитируется: "Отправлять не более трех писем в месяц" (ст.53) и до одного письма в два месяца (ст.70). Никаких ограничений в получении книг с воли, конечно, в кодексе 1924 года нет. Напротив, по кодексу 1970 года никто с воли не может послать заключенному книги, ни собственной, ни купленной, ни им самим написанной. Как конкретно колебались порядки с перепиской лично у меня, иллюстрируется далее.

Но начинается разница даже не со свиданий и переписки, а с водворения в лагерь. По кодексу 1924 года:

 

"Заключенному разрешается носить свою одежду" (ст.121),

"Заключенному выдается не позже следующего после его прибытия дня личная книжка установленного образца" (ст.125),

"122. Вещи, которые заключенному запрещается держать при себе в камере, отбираются..."

123. За сокрытие заключенными не полагающегося к хранению в камерах имущества, они могут быть лишены права пользования им в течение всего или части времени пребывания в месте заключения,

124. Из недопущенного в камеры имущества заключенных деньги подлежат хранению на их текущем счету ... а прочее хранится в месте заключения или передаетеся местной милиции."

 

Разительно иное в кодексе 1970 года:

 

"Осужденные носят одежду единого образца... Осужденные, отбывающие наказание в исправительно-трудовых колониях особого режима, содержатся в помещениях камерного типа и носят одежду специального образца.

Хранение осужденными при себе денег и ценных вещей, а также предметов, запрещенных к использованию в исправительно-трудовых учреждениях, не допускается. Обнаруженные у осужденных деньги и ценные вещи изымаются и, как правило, обращаются в доход государства... предметы, запрещенные к использованию в исправительно-трудовых учреждениях, изымаются и ... сдаются на хранение до освобождения осужденного либо уничтожаются." (Ст.22.)

 

Никакого "удостоверения личности" не предусматривается. Зато практика установила - не предусмотренное кодексом - обязательное ношение нашивки на груди куртки с фамилией зека. Отличие от "личной книжки установленного образца" изрядное.

Я за свои шесть с чем-то лет испытал на себе переход от одной системы "воспитания" к другой. Поначалу вольная одежда разрешалась, а возбранялось носить одежду лишь военного и полувоенного образца. Деньги в небольших суммах разрешалось иметь на руках, но иногда полагалось письменно заявить, сколько у тебя денег, а при образовании излишков их могли отобрать. Презумпция - выиграл в карты, что незаконно. Часы, фотоаппараты, аккордеоны - пожалуйста, покупай, получай в передачах и держи при себе сколько хочешь. Соберутся, бывало, литовцы на завалинке, запоют, заиграют свое. Там же на Воркуте меня фотографировали в зоне. Иру тоже в Суслово ее заключенные подруги фотографировали. Слыхивал я, будто бы даже приемник в Чуне иметь разрешалось, но поручиться за достоверность не могу. Потом все это стало безжалостно отбираться. Порой с уносом в каптерку, порой с разбиением. Мои часы, отобранные в Вихоревке и значившиеся в бухгалтерии за мною, не были отданы мне при этапе во Владимир и не были пересланы туда, невзирая, что я поднял всех прокуроров. Только пять рублей "их стоимости" перечислили мне на второй год пребывания во Владимирской тюрьме.

Верхняя одежда стала преследоваться. Но еще не запрещалось носить свитер под курткой, или вязаную шапочку под казенной шапкой. Потом - даже шерстяные носки и теплое нательное белье стали отбираться. Сначала можно было возить с собой и пользоваться собственным постельным бельем: простыни, пододеяльники, одеяла, подушки. Хоть и хлопотно со стиркой, но многие предпочитали свое. А для многих сентиментальных сердец очень важным казалось спать на "думочке", вышитой любящей рукой. Не менее важным для любящих сердец на воле или в другом лагере было сознание, что "он" спит на изготовленной "ею" подушечке. Для меня же при моих частых этапах, спасением бывало залезть под собственное теплое одеяло в пододеяльнике (подушек и простыней я не возил) на продуваемых всеми ветрами нарах очередной пересылки, где никакого казенного постельного белья и даже матраца "не положено". Потом у заключенных стали отбирать личные простыни-одеяла-наволочки, а выдачу казенных - прекратили. Простыни заменили "матрацовками", т.е. мешками, в которые засовывается матрац, и который стирали раз в один-два месяца. Число казенных одеял лимитировали строго одним и безжалостно отбирали второе. Слыхивал я, будто в семидесятые годы снова стали выдавать простыни.

Еще в 1960  году в книге "Советские исправительно-трудовые учреждения, написанной тремя авторами-сотрудниками МВД на базе положений от декабря 1958 года, на с.22 гордо декларировалось:

 

"Ношение специальной тюремной (полосатой) одежды, как унижающей человеческое достоинство, не допускается".

 

Но уже в 1961 году эту самую "зебру" ввели как должное для "особо опасных рецидивистов", и Борька Вайль поносил ее.

Деньгами по старому кодексу разрешалось пользоваться на свои нужды по личному усмотрению, включая питание, почти без ограничения.

Единственным условием был запрет пользоваться ВСЕМИ деньгами на твоем лицевом счете - около 1/3 или 1/4 денег "замораживалось" с тем, чтобы к дате освобождения у тебя накопились деньги. Но и при этом фиксировалась МИНИМАЛЬНАЯ сумма денег, которыми ты во всяком случае имел право пользоваться: на продукты, на кормежку в коммерческой столовой и т.п. Новый же кодекс, напротив, лимитирует МАКСИМАЛЬНУЮ сумму денег, свыше которой заключенный не имеет право израсходовать - не свыше 15 (пятнадцати) рублей в месяц на самом мягком режиме, включая все поощрения-премии. В тюрьмах же эта "сумма" понижается до двух или трех рублей. При этом существенно, что ныне в понятие этих денег включаются ТОЛЬКО деньги, заработанные заключенным на работе в лагере (тюрьме), по лагерным расценкам. Так что, например, гонорары за публикации, пришедшие тебе в лагерь, считаются нетрудовым доходом и ты не можешь на них приобрести себе ни одного грамма хлеба до самого освобождения. Зарплата за последний месяц твоей работы на воле, которую бухгалтерия после многих проволочек наконец перешлет тебе в лагерь, - тоже "нетрудовой доход" в современной административной интерпретации.

И тут я испытал переход на себе. Коммерческих столовых на Воркуте я уже на застал. Баяли, будто ее закрыли за месяц до моего появления. Но в Мордовии они, кажется, еще функционировали при Заславском и Данилове. Потом пошли ограничения, и на спецу в Анзёбе нам разрешалось приобретать в ларьке (номинально раз в месяц, но реально - раз в два-три месяца) на сумму, эквивалентную тогдашней стоимости трех килограммов сливочного масла. Можно было расходовать ЛЮБЫЕ деньги со своего счета. Позже на Вихоревке можно было расходовать на питание только "заработанные" деньги, и резко уменьшили ассортимент продаваемых товаров. На Владимире сумма закупа была выше нынешних норм, но категорически запрещено было покупать сахар или получать его в посылках-передачах. Мать моя особенно переживала это лишение: сахар же нужен для умственной деятельности! Как же ты сможешь заниматься научной работой, будучи лишенным сахара на несколько лет?!

Тут мы подходим еще к одному важному аспекту. В кодексе 1924 года настаивалось:

 

"... режим в местах заключения должен быть лишен всяких признаков мучительства, отнюдь не допуская применения физического воздействия: скандалов, наручников, карцера, строго одиночного заключения, лишения пиши, свиданий заключенных с их посетителями через решетку" (ст.49).”

 

Статья 145 предусматривала некоторые ограничения - в порядке дисциплинарных наказаний - на свидания, выписку, передачу, пользование деньгами, но с оговорками: "Не свыше одного месяца", "деньгами в размере не свыше одной четверти их". А по поводу карцера, который, конечно, неустраним, коль скоро есть тюрьма, и который именовался "изоляция в отдельную камеру", то

 

"на срок до 14 суток, с ежедневной выдачей горячей пищи и выводом на прогулку через два дня на третий," -

 

А в статье 148 добавлялось вовсе анекдотичное для нашего поколения требование:

 

"Одиночная камера для изоляции подвергаемых дисциплинарному взысканию должна быть обычного размера, светлая и снабжена приспособлениями для спанья."

 

А на цементе в подштанниках без обуви в неотапливаемом боксе без окон и другого освещения - не хочешь, тов.Калинин? Правда, Калинину не довелось посидеть самому, но жена его сидела, авось рассказывала мужу. Да и подписавший ИТК 1924 года Киселев умер в заключении. Еще в упомянутой книге 1960 года настаивается:

 

"При этом карцер имеет дневной свет, а в ночное время электрическое освещение. В карцере поддерживается нормальная температура. В случае заболевания заключенные освобождаются от наказания карцером."

 

Не только сам таких карцеров не встречал, но не встречался и с кем-нибудь, посидевшим бы на таком "курорте". А вот смертельно больных людей в карцере - видывал лично. А вот к истекавшему кровью Ивану Тимкиву не подпускали врача недели три - в карцере. Насчет "дневного света" - так его даже в обычных, не карцерных, камерах не бывало из-за практики щитов-"намордников". Вот как описывается карцер кодексом тов.Яснова:

 

"Во время содержания в карцере, штрафном или дисциплинарном изоляторе, осужденным запрещаются свидания, отправка писем, приобретение продуктов питания и предметов первой необходимости, получение посылок, передач и бандеролей, пользование настольными играми и курение. В карцере и в штрафном изоляторе постельные принадлежности не выдаются, водворенные в них осужденные на прогулку не выводятся. Содержание осужденных в карцере одиночное" (ст.54).

 

Начет питания, сравнительно с кодексом тов.Калинина, в кодексе 1970 года ничего, но известно, что кроме пониженной пайки хлеба в карцер дается через день кипяток. О размерах карцера, предназначенного для одиночного заключения, может дать понятие ст.59:

 

"Норма жилой площади на одного осужденного ... в тюрьмах - 2,5 квадратных метра."

 

Вернемся к наказанию голодом. Старый кодекс не предусматривал никаких ограничений на размер передач-посылок. Новый кодекс либо вообще исключает передачи-посылки (в тюрьмах), либо жестко их лимитирует: весом до 5 килограмм, только после отбытия половины срока заключения, и с частотой от одной в год до четырех в год (ст.28). И сии ограничения находились in statu nascendi в мое время. Сначала число и вес посылок был не ограничен. Потом, на спецу - раз в три месяца неограниченного веса; реально почта принимала до 8 кг, но у одного сосидельника брат работал на почте, и ему приходили посылки весом до 20 кг, так называемые "грузовые". Потом - в тюрьме на строгом режиме - посылки вообще были запрещены. На общем режиме в тюрьме с марта по сентябрь 1961 года разрешалась одна посылка в месяц, на вес внимания не обращали. С сентября 1961 года - одна посылка раз в шесть месяцев, весом строго до пяти килограмм, включая вес тары. Некоторые мои сокамерники (см. §15) подкупали Исаеву, ведавшую приемом передач, и имели передачи чаще, большего веса и недозволенного ассортимента, но Исаева не хотела очень рисковать (ведь вся тюрьма гудела, что "у бериевцев привилегии" и тем самым объективно доносила на Исаеву), так что до "сладких дней" 1959 года им было далеко, как до неба. Поэтому, в частности, согласно старому кодексу заключенные могли пить молоко - при частоте передач два раза в неделю это нетрудно - и питаться свежими овощами-фруктами, согласно новому - полностью невозможно чисто технически. Более того, новый кодекс специально оговаривает применительно к вольнонаемным лицам, работающим совместно с осужденными:

 

"Не допускается передача осужденным вещей, продуктов питания, денег ... Виновные в этом, привлекаются к ответственности в установленном законом порядке." (ст.34)

 

Чтобы кружки молока не налили. Чтобы огурца не сунули.

Мне кажется, эта статья предельно прозрачно иллюстрирует ту степень отчаяния, на которой находится Законодатель. Уж он бьет, и бьет, и бьет, а сострадание во все щели проползает. И тряпок не хватает затыкать лазейки милосердию. И никак не желают полюбить его эти люди, которые то и дело совершают преступления! А может быть, вспомнить бы слова Ленина, думавшего все-таки на порядок выше и вперед, нежели законодатели 1961-1970 годов: "Не в жестокости наказания" его "предупредительное значение"?! И вернуться к до-Янсоновским порядкам краткосрочных наказаний?

Что проистекает из таких "режимных" мероприятий, иллюстрирует судьба одного моего знакомого прораба. Он бытовик, в лагере я с ним не встречался. За дело ли, по ошибке ли попал он в лагерь - судить не стану. Но довелось ему посидеть на спецу, свежепостроенном. А бытовала практика, дабы "дать почувствовать", добавлять в раствор цемента-бетона соли, после чего бетон практически не просыхает. А ведь сидеть в сырой камере - не то, что в сухой. И вот он посидел и перевоспитался: выйдя на волю и вернувшись к профессии строителя, он всегда, где может, подсыпает мешок с солью в здания, возводимые им для ВОЛЬНЫХ. Пусть они, мол, гады чувствуют, какая у нас "сладкая жизнь" в лагерях!

Тут мы подходим к ассоциированной теме: как объяснялось себе и населению изменение в законодательстве, устрожение режима заключения? Борзописцы из газет решали проблему просто: из лагерного репродуктора над зоной плывут звуки "Танца маленьких лебедей", - значит, ворам и убийцам создали "сладкую жизнь", требуем усилить режим содержания! Никто в печати не обсуждал режим содержания таких, как мы: не воров, не убийц, вообще не совершивших никаких насильственных действий, не причинивших вреда ни одному человеческому существу, не шпионов, а граждан, родившихся и выросших при строе, который называется социализмом, и имеющих собственные мнения. Высказывающих эти мнения, осуждая правительство за конкретные его действия: за посадку невиновных в 1937 году, за ввод войск в Венгрию в 1956 году, за хрущевский закон об образовании и т.п. предлагающих свои собственные мероприятия по улучшению жизни в родной стране - упразднить такие-то органы, перестроить такую-то сферу жизни. Вслух гогочущие над кукурузой на Севере.

Если в кодексе 1924 года некоторое объяснение определенным строгостям применительно к преступлениям по ст.58-10 отыскивалось легко:

 

"... вторая категория - профессиональные преступники, а также те из заключенных, которые, не принадлежа к классу трудящихся, совершили преступление вследствие своих классовых привычек, взглядов или интересов..." -

 

то какие же нужно изобретать "классы", чтобы суметь отнести меня, сына чекиста и учительницы, не имевшего никакой собственности, даже не слушавшего иностранного радио (что видно из приговора!), - к ВРАЖДЕБНОМУ КЛАССУ?! А признать, что - как учит марксизм - всякое преступление имеет СОЦИАЛЬНУЮ причину, что наличие таких "преступников", как я, свидетельствует о неправильностях в их собственной практике управления (например, в системе ихней пропаганды, о чем я подробно толковал в §1 гл.4) - им не под силу. Поэтому в новом кодексе они вовсе никак не мотивируют жесткий режим применительно к особо опасным преступникам" (равно как и объяснение этих деяний к "особо опасным преступникам").

Единственная известная мне "мотивировка" - зловещая, от которой мы в камерах вздрогнули - жестокости применительно к нам была помещена в форме карикатуры в "Крокодиле" году в 1960-1961. Складское помещение, несколько крыс с антисоветскими физиономиями в мышеловке, в дверях милиция уводит мужчину, подразумевается - Берию. И одна крыса другой с надеждой:

- Завхоз проворовался, теперь нас выпустят!

"Мотивировка", при которой несогласных с ними людей уже и за людей считать не к чему...

В статьях-заметках насчет того, что надобно "усилить режим", фигурировали обычно какие-нибудь насильники, злодеи с общечеловеческой точки зрения. Что в эти же условия могут попасть практически невинные лица, не подымалось в нашей литературе-искусстве до кинофильма "Вокзал для двоих". Газетной лажи вполне хватало на таких, например, политически невежественных личностей, как академик А.Д.Александров. Он, начитавшись и наслушавшись страшных россказней про бандитов, счастливо живущих в лагерях-курортах, был не удовлетворен представленным на сессию Верховного Совета РСФСР в сентябре 1961 года проектом Закона, находя его слишком слабым, мягким. Слова для выступления ему не дали, и он воздержался при голосовании. Его поступок - уклонение от единогласного одобрения - вызвал "возмущение общественности", и на следующих выборах его кандидатура выставлена не была.

Ну, а сами себе как управляющие мотивировали такой отход от установок М.И.Калинина? У меня нет сведений насчет годов 1957-1963, но в конце 1960-х годов мне попались несколько брошюрок, изданных для депутатов Верховного Совета СССР. Тематически в них содержался подбор сведений о содержании заключенных в различных странах. Подбор к сессии, где должен был приниматься Кодекс или Основы его. И вот, вникая в них, обнаружил я, что подборка была заметно тенденциозной: приводились данные о режимах в диктаторских государствах. Отрывочно, утяжеляющие моменты. А вот той информации, которую можно почерпнуть хотя бы из шведских детективных романов, что в Швеции заключенного отпускают на уик-энд домой в семью, как правило, в этих брошюрках сыскать было немыслимо. Кто-то заботился, чтобы депутаты Верховного Совета не смутились бы противопоставлением-сопоставлением...

Применительно именно к нам, политическим, тюремно-лагерная администрация оправдывала жестокие мероприятия в своих собственных глазах примерно такого сорта рассуждениями. Да, конечно, среди осужденных по 58-10 изредка попадаются приличные люди, с которыми можно было бы управиться и более мягкими мерами. Но громадное большинство среди них - хулиганье и шпана, с которой обходиться можно только по-крутому. Фактически это было верно. Вот три разнородных эпизода. Ведут нас, группу человек в 10-15, по поселку со спеца в баню. И один или два - из нас, НАС - начинает цинично задевать, охальничая, проходящих женщин. Естественно, что она в ответ - зная, что мы с политического лагеря - поливает: "Всех вас, фашистов, пострелять давно пора!" Или вот во Владимирской тюрьме мой предшественник по камере 1-93 (см. §14) съел радиорепродуктор. Только ради того, чтобы на несколько дней, пока будут оперировать и извлекать детали, его поместили на больницу и кормили бы по-больничному! Или вот, в той же тюрьме неизвестный мне заключенный со второго этажа привязал свою мошонку веревкой, другой конец которой закрепил на двери, прибил гвоздем себя к табуретке и крикнул надзирателю: "Открывай дверь!" Дверь отворялась наружу. Да что приводить сотни подобных примеров, когда в книге А.Т.Марченко "Мои показания" автор, ничтоже смутяшеся, пишет про "корпусного врача Галину", хотя эта врач привыкла, что даже генералы (и белой и советской армий, сидевшие во Владимире) уважительно именовали ее "Галина Николаевна"!

Ведь в 1956-1958 годы в среду политических хлынул массовым потоком новый контингент: бытовики, которые "зарабатывали" себе пятьдесят восьмую в своем бытовом лагере. То он вытатуирует себе "раб КПСС" на лбу, то на половом члене - "портрет" Хрущева. Но чаще бывали загадочные истории, которые я слышал десятками. Опер (кум) бытового лагеря вызывает к себя имярек заключенного, угощает его папиросами-водочкой-колбасой, дает ему текст, пишущую машинку и велит размножить сей текст. Оставляет одного на денек или вызывает несколько дней подряд. Потом велит раскидать листовки по зоне (вариант - берет листовки с собой). Если при аресте зека начинает давать показания на кума, то у того оказывается надежное алиби, а машинки такой отродясь и не бывало на этом лагпункте. Словом, мотают тому десятку и переводят к политическим. О мотивах опера остается только гадать, их с ходу можно три взаимно-исключающих придумать: Но дело здесь не в их мотивах, а в том, что таким образом вся эта шпана, "шобла-ебла" заполоняла собой политические лагеря; ведь очевидно, что серьезный, даже бытовик, на такую авантюру не пошел бы даже при сколь угодно сильном давлении кума. Именно присутствием этого неустойчивого и хулиганистого элемента лагерная администрация целиком оправдывала себе все прижимы по отношению ко мне, моему отцу, Вербловской, Вайлю, Трофимову, Хайбулину, Меклеру.

В упомянутой книге 1960 года авторы еще помнят, что

"Лишение самого дорогого блага - свободы, отрыв от семьи, невозможность распоряжаться собой, неизбежные неудобства и лишения - все это не может не причинять преступнику определенных страданий. Лишение свободы продолжает оставаться тяжелым наказанием" (с.14).

 

Конечно, это далеко от лаконической фразы Достоевского:

 

"Самое большое надругательство над человеком - это лишение его свободы".

 

Именно потому, что социалисты грезили избавить человечество от тюрем, от лишения человека свободы, Достоевский в юности увлекся социализмом. Именно в вопросе о тюрьмах Сталин усматривал в 1906-1907 годах главный аргумент против анархистов: раз анархисты болтают, будто бы при социализме сохранятся тюрьмы, значит, ни черта они не смыслят в социализме (см. §1 гл.4). Нет, конечно же, не сохранятся тюрьмы при социализме - вот только надо быстренько подавить эксплуататорские классы - никаких тюрем, жандармов, судей. И Калинин в ИТК РСФСР 1924 году писал:

 

"4. Исправительно-трудовое воздействие на заключенных в целях полного и действительного его осуществления должно проводиться путем дальнейшего усовершенствования и максимального развития, вместо оставшихся от прежнего времени тюрем, сети трудовых сельскохозяйственных, ремесленных и фабричных колоний..."

 

И Хрущев - еще помня, что он давал какие-то обещания народу - широковещательно демонстрировал закрытие отдельных тюрем в Москве, клялся и божился, что к концу его семилетки с преступностью в СССР будет покончено. Переименовывал МВД в Министерство Охраны Общественного Порядка. Заводил добровольные народные дружины как общественный орган, которому предстоит при коммунизме - т.е. к 1981 году - сменить милицию. А Шелепин, дорвавшийся до власти в КГБ, напротив, искал, по кому бы громче ударить. И в новом кодексе спокойно, без оговорок насчет их исключительности, поминаются тюрьмы наряду с "исправительно-трудовыми колониями" (тем, что в просторечии называется "лагерями", хотя строго юридически это словоупотребление неправильно; но конечно "колонии" в калининском контексте - совсем не то, что в кодексе 1970 года).

И вот как раз в годы смены одного воззрения на места лишения свободы другим - нам довелось попасть в этим места.

 

§7. Иван Гаврилович Щербаков в 1957-1960

 

Шесть обысков и выемок; ретивый капитан; Щербаков и Орловский; Мы - "свидетели" у него; приговор; на Сосновке в Мордовии; Публикация заключенного; акт о павшей кобыле; досрочное освобождение; ссоры с женой

 

В §13 гл.1 я уже поведал, как Ира Вербловская своими экспансивными излияниями перед притаившимся микрофоном поставила под удар моего отца: в поисках чемодана у него "на всякий случай" произвели обыск 29 марта 1957 года. В духе искомого, изымалось главным образом то, что относилось ко мне:

 

"Мы, сотрудники Управления КГБ Московской области Савельев и Климушкин на основании ордера, № 17 от 29 марта 1957 года в присутствии понятого Кузьминых Антониды Андреевны коменданта ВНИИЛЭО Раисино, руководствуясь ... обыск у Щербакова Ивана Гавриловича ... дома № 14 по усадьбе Раисино...

1. Конверты разные с письмами Пименова Револьта на имя Щербакова И.Г. - всего 30 штук.

2. Конверты голубого и светло-голубого цвета на имя Щербакова И.Г. - принадлежат Пименову Р. - 2 шт.

3. Отрывок из белого конверта из адреса Пименова Р.

4. Карточка Пименова Р. и его отца - Щербакова И.Г., сфотографированных в усадьбе Раисино - 1 шт.

5. Письма Пименова Р. отцу без конвертов рукописные и одно печатное на пишущей машинке - всего на 10 листах.

6. Рукописи Пименова Р. на белой бумаге - на 6 листах.

7. Копия доклада 1 секретаря ЦК КПСС на XX съезде КПСС "О культе личности и его последствиях" с рукописными пометками и записями между строк и на полях - на 29 листах.

8. Копия печатных текстов статьи с заголовком Антидемократические высказывания на страницах советской печати" - 3 экземпляра, на двух из них надпись черной тушью - Пименова Р., начинающаяся словами "Уважаемый товарищ" и оканчивающаяся "польскую газету" и "югославскую газету" - на 13 листах.

9. Копировальная бумага черная с текстом пишущей машинки - всего 16 листов.

10. Копия печатного текста "Интервью тов.Тольятти для журнала "Нуово Аргументи" с подчеркнутым карандашом текстом - на 9 листах.

11. Копия печатного текста с заголовком "Депутату Верховного Совета СССР" - от Пименова Р.И. - на 1 листе.

12. Копия печатного текста с заглавием "Дополнение: завещание Ленина" - всего на 1 листе.

13. Белый лист с текстом пишущей машинки - 1 лист.

14. Конверты белые с надписями "Посольство Польской Народной Республики" и "Посольство Федеративной Народной Республики" - 2 шт.

15. Записи разные и письмо на имя Воли - всего на 3 листах.

....."

 

Обозрев поживу, капитан Егоров вспомнил, что еще в ноябре 1956 года сотрудник того же ВНИИЛЭО Паненков Григорий Дмитриевич написал донос на означенного Щербакова И.Г., который-де в связи с событиями в Венгрии ведет антисоветские разговоры среди сотрудников лаборатории. Доносу тогда не дали ходу. Сейчас же, в свете раскрытия крупной антисоветской организации в Ленинграде, ряд материалов каковой обнаружен у антисоветчика Щербакова И.Г., капитану Егорову стало неоспоримо ясно, что надо энергично взяться и расширить дело. 30 марта к Марусе Лесновой снова заявляются С ТЕМ ЖЕ САМЫМ ОРДЕРОМ оперуполномоченные - добавляется Болихов и изымают:

 

"1. Журнал "Коммунист" № 18 за декабрь 1956 с подчеркнутым текстом и записями карандашом на полях на стр. 26, 27, 33, 34, 43 к статье "Выступление Э.Карделя".

2. Работа И.В.Сталина "Анархизм или социализм" издания 1950 с записями красным карандашом на полях на стр.60-67.

3. Журнал "Иностранная литература" № 2 за август 1955 с надписями черным карандашом на стр.198 и в конце статьи Мао Динь.

4. Работа И.В.Сталина "Экономические проблемы социализма в СССР” изд. 1952 с записями на полях на стр.15-18, 23, 27-29, 30, 74, 75, 78.

5. Конверты с письмами Щербакова И.Г. на имя Лесновой М.П. - 4 шт.

6. Конверты без писем Щербакова на имя Лесновой - 4 шт.

7. Конверт на имя Вербловской Ирины в Ленинград-137 до востребования - 1 шт.

8. Письма на имя Маруси от Ивана без конвертов - на 6 листах.

9. Рукопись в стихах "Голуби" на 1 листе[23].

11. Общая тетрадь в клетку в черной обложке с записями чернилами на 10 листах - 1 шт.”

 

Позже, при передаче дела в суд, из этого вернули предметы, перечисленные в п.п.5-11. Курьезно, что из первого обыска ничего не вернули, даже "Завещание Ленина", изданное в 1956 году массовым тиражом. Даже фотографии!

Мало, мало для Егорова. Он помешался на идее пришить Щербакову не просто 58-10, но 58-11. При этом лавры разоблачения организации капитан хотел сохранить за собой. Следовательно, в Москве предстояло судить организацию, состоящую из одного человека - Щербакова. Забегая вперед, порадую читателя, что капитану не удалось убедить суд, будто такие организации бывают, хотя суд не блистал ни юридической культурой, ни смелостью адвоката, ни правовой грамотностью подсудимого. Да и все следствие велось неграмотно, с весомой дозой обмана и авантюризма.

Например, из первого же протокола обыска - п.14 - усматривается, что обыскивающие считают слово "Федеративной" таким же названием народа-государства, как "Польской". Что рукописи они описывают гуртом, без полагающихся уточнений: "начинающаяся словами ... кончающаяся словами". В п.8 они принимают на себя функции экспертов-графологов, ничтоже сумняшеся констатируя, что почерк - такого-то. То же самое относится к п.2 и п.5: откуда они знают, чьи это конверты и письма? Ведь не подписывал же я своих писем к отцу своею фамилией! Конечно, со слов Маруси, от которой они властно потребовали "отдать все, принадлежащее Пименову Револьту", они зачисляют эти бумаги в пименовские. Но в протоколе обыска недопустимо смешивать констатацию действий по изъятию и действий по допросу; хотя бы оговорили "со слов Лесновой - принадлежат Пименову." Но они даже не отмечают в протоколе не присутствия-отсутствия Лесновой в момент обыска, и совсем не указывают, что "обыскиваемое лицо" Щербаков ОТСУТСТВОВАЛ  в момент обыска.

Сидят И.Г.Щербаков и его двоюродная сестра Клавдия Лихушина-Варенцова. Стоят Серафим Андреевич Шеин (слева) и двоюродный племянник Щербакова - Владислав. Раисино, 1949.

Капитан едет в Ленинград и допрашивает Щербакова КАК СВИДЕТЕЛЯ по делу Пименова, хотя Егоров не имеет никакого касательства к ведению того дела; он не включен в следственную бригаду. То, что он по фактически начатому им против моего отца делу допрашивал того в качестве свидетеля, является грубейшим нарушением процессуальных норм не только с его стороны, но и со стороны его ленинградских коллег, доставивших ему эту возможность. При этом ведь, как я уже писал, в Ленинграде Щербакова с 5 по 9 апреля "задержали", т.е. посадили в тюрьму. Издевательским образом его выпустили, чтобы не этапировать в Москву, а пусть доедет за свой счет - и 12 апреля арестовали на Ленинградском вокзале в Москве.

13 апреля капитан Егоров совместно с Болиховым и Тарасовым производят еще один обыск в доме Лесновой, забирая все газеты, на которых были хоть какие-то пометки; старые удостоверения отца, в том числе о службе в ЧК-ГПУ, что воспроизведены в §6 гл.2; все рукописи почерком отца; карту района города Магадана и т.п.

В этот же день в Ленинграде у Грузова был по указанию Вербловской изъят чемодан, который мы относили к Левиной 20 июня 1956 года. Находившиеся в нем бумаги показались ненужными ленинградскому ГБ, но письма от Щербакова ко мне - главным образом 1949-1953 годов - они передали капитану. В своих дополнениях к судебному следствию (см. §3), так всполошивших Вербловскую, я нарочно для свидетелей сказал, что из того чемодана несколько писем отца сочтено криминальными. Чтобы выдававший чемодан Грузов не думал, будто на его совести ничего нет ничего. Но, кажется, стыдно ему не стало. Во всяком случае, ни он мне, ни какой-либо знакомый Грузова мне не говорили, будто бы Женю хоть сколько-нибудь мучали угрызения совести в связи с этим чемоданом. А Вербловская напрасно волновалась, будто ей могли что-либо пришить в связи с этим эпизодом из-за моих слов: раз эпизод не попал в обвинительное заключение, то суд не может его вставить в приговор на основании голословных заявлений одного подсудимого в самом конце судебного следствия!

Даже с этими письмами отчаянно ощущая недостаточность материалов, 17 апреля капитан посылает Болихова, Лукьянчука и Тарасова, которые из опечатанных шкафов достают документы отца, а 17 мая сам капитан вскрывает опечатанные шкафы и протоколирует:

 

"... В результате осмотра была обнаружена работа В.И.Ленина "О государстве" изд. 1933, на стр. 12, 13, 18, 19 имеются карандашные пометки и записи, исполненные Щербаковым.

Данная брошюра подлежит изъятию.

Для изучения диссертационной работы Щербакова "Тиф кроликов" изъят ее машинописный текст на 187 стр. ..."

 

Но даже штудирование диссертации по тифу - правильно "паратифу", но кондовое невежество препятствует капитану даже правильно скопировать название - кроликов не помогает этому ретивому и обезумевшему от длительного безделья гебисту.

Он пускается на следующий трюк.

В июне приезжает в Ленинград. Допрашивает меня, Иру, Бориса, Эрнста о моем отце. Иру - 5 июня, меня - 6, 7, 10, 11 и 14 июня, Эрнста - 13 июня; когда Бориса - не знаю, но ведь Борис и не знавал моего отца, так что протокол получился пустым[24]. Не знаю, как он допрашивал Иру, но мне он дал "честное слово коммуниста", что "мы Вашего отца арестовывать не будем", что "ничто из Ваших показаний не повредит Вашему отцу, а только поможет ему", ибо "некоторые полагают, будто речь Хрущева и  др. написал Ваш отец, а только Вы своими показаниями можете снять с него эти обвинения." Не очень-то доверяя "честному слову" капеэсесовца, но и не привыкши ко лжи в лицо, я полагался более на юридическую сторону: ведь нас капитан допрашивал не как свидетелей, а как обвиняемых. Протоколы шли в НАШЕ дело. Если бы действительно отца арестовали или собирались бы арестовать, то завели бы дело на него и нас потянули бы свидетелями, рассуждал я. Убивать надо в детской колыбели тех, кто на следствии РАССУЖДАЕТ, вместо того, чтобы молчать и молчать. Рассуждать должно - знал еще Спиноза - только будучи свободными от страстей, а в тюрьме действуют силовые поля таких страстей, таких страхов, таких надежд, что все умозаключения искажаются и опорачиваются. Будучи подвешен за ребро на крюк, не рассуждай о крюках и ребрах, а терпи. Или вопи. Даже Христос в таком положении не удержался от ошибки в рассуждении: "илИ, илИ! ламА савахтанИ?"

Итак, стал я давать показания, изображая себя блудным сыном, который нес всякие резкости, а отец его одергивал. Например, я признал, что послал ему статью "Антидемократические высказывания на страницах советской печати" (см. §1 гл.1), вложенную в конверт с адресом Польской Народной Республики и Федеративной Народной Республики Югославии, дабы отец снес эти конверты в посольства данных СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ стран, к общественности которых я собирался апеллировать с целью показать, что в СССР есть люди, которые стыдятся поступков своего правительства (ведь статья моя ПОСЛАНА в "Правду", а "Правда" не опубликовала!), чтобы приличные люди не смешивали всех русских и советских людей с правительством этой страны. Отец же мой, говорил я, совершенно не согласился с этой затеей, отверг и эту мою статью и письма депутатам, как и прочее, и отказался помогать мне.

Я-то из кожи вон лез, выгораживая отца, а у капитана трансформировалось: ПОЛУЧАЛ УКАЗАНИЯ от руководителя антисоветской организации. А раз "получал", то МОГ ВЫПОЛНЯТЬ. Отсюда до "выполнял" или "собирался выполнять" дистанция микроскопическая. Правда, трансформировалось не в протоколах моих допросов, а в формулировках вопросов, задаваемых позже обвиняемому Щербакову со ссылкой на показания свидетеля Пименова... При юридической неграмотности моего отца ответы на такие вопросы ложились в протокол как раз, как надо было капитану. И в формулировки обвинительного заключения. И совести мой не легче. Потом названные протоколы были изъяты из нашего дела и направлены в дело Щербакова. Примерно так же выжимал он "подтверждения" наличия "организационной связи" и из Иры.

А вот протокол допроса Эрнста Орловского:

 

"ВОПРОС. Кого из родственников Пименова Вы знаете?

ОТВЕТ. Мать и отца - Щербаковых Ларису Михайловну и Ивана Гавриловича.

ВОПРОС. В каких отношениях с ними Вы находились?

ОТВЕТ. Лариса Михайловна живет в Ленинграде и я встречался с ней в период посещения мною Пименова до 1955, когда Револьт жил у нее. Впоследствии я раза три встречал ее на квартире у Пименова. Иван Гаврилович живет в Московской области, пос.Раисино. Летом 1956 г. после Всесоюзного математического съезда, в котором я принимал участие, я несколько дней по приглашению Пименова жил у Щербакова. Отношения у меня с ними были нормальные, никаких личных счетов не было.

ВОПРОС. Сколько дней Вы жили у Щербакова в Раисино?

ОТВЕТ. Я точно не помню, примерно дня три-четыре. Это вызвано тем, что я старался закончить свою диссертацию для того, чтобы отдать ее своему научному руководителю, проживавшему в Москве[25].

ВОПРОС. Когда Вы познакомились со Щербаковым?

ОТВЕТ. Я познакомился со Щербаковым как раз в это время.

ВОПРОС. Встречались ли Вы со Щербаковым в другое время?

ОТВЕТ. Нет, в другое время я со Щербаковым не встречался.

ВОПРОС. Переписывались ли Вы со Щербаковым?

ОТВЕТ. Нет, не переписывался.

ВОПРОС. Что Вы знаете об отношениях между Щербаковым и Пименовым?

ОТВЕТ. Об их отношениях мне ничего не известно. Разговоров на эту тему у нас с Пименовым не было.

ВОПРОС. Какие разговоры на политические темы велись между Щербаковым и Пименовым в Раисино?

ОТВЕТ. Я уделял основное внимание работе над диссертацией и в их разговорах участия не принимал. В моем присутствии разговоров на политические темы не было. Смутно припоминаю, что однажды за обеденным столом Пименов критически отозвался о каком-то положении марксизма, а Иван Гаврилович ему возразил. Более точно этот разговор я не помню, но своего развития он не получил.

ВОПРОС. Зачем Пименов брал с собой в Москву текст доклада Н.С.Хрущева "О культе личности" и послесловие к нему "По поводу речи Хрущева"?

ОТВЕТ. Мне это неизвестно, и я вообще не знаю, брал ли Пименов в Москву этот доклад. Пименов мне об этом ничего не говорил.

ВОПРОС. Какие разговоры по поводу доклада Хрущева о культе личности велись между Щербаковым, Пименовым, Вербловской и Вами в Раисино?

ОТВЕТ. Никаких.

ВОПРОС. А известен ли Вам сам текст доклада Хрущева "О культе личности" с послесловием "По поводу речи Хрущева", напечатанным Пименовым?

ОТВЕТ. Да, известен. Более того, подстрочные комментарии к этому докладу составлял в основном я. По моей просьбе Пименов передал мне печатный текст этого доклада и послесловия перед отъездом в Москву на математический съезд летом 1956 года.

ВОПРОС. Чем Вы можете дополнить свои показания по существу заданных Вам вопросов?

ОТВЕТ. Хочу уточнить, что Пименов передал мне не печатный, а машинописный текст доклада Хрущева. Первоначально записано "печатный" по ошибке."

 

По свидетельству Эрнста фактически ход допроса почти буквально воспроизведен в протоколе. В отличие от его ленинградских коллег капитан Егоров почти не вел неформальных разговоров с Орловским, а сразу, не дожидаясь ответа, формулировал свой вопрос в протоколе[26]. Единственная реплика, не отраженная письменно, была:

- Я Вас нарочно усадил в неудобной позе сегодня, чтобы Вы быстрее правду сказали!

И только тогда Эрнст сообразил, что столик отодвинут от его стула не случайно, а дабы ему не на что было бы облокотиться. И вспомнил, что заметил этого самого капитана в роли постороннего зрителя вчера на допросе 12 июня и, следовательно, тот был свидетелем его, Эрнста, длительного запирательства и внезапного признания по поводу "сговора" с Зубер, Дубровичем, Таировой насчет записи своих показаний... См. §15 гл.1. Прекрасны все же эти воровские попытки капитана прибегнуть к "физическому воздействию". Только егоровы не понимают, с кем они имеют дело. Такие люди, как я или Орловский - крайне неприхотливы и нетребовательны. И, коли ЕСТЬ, обо что опереться, - обопрутся непременно, но если НЕТ, то не заметят "лишения". По крайней мере, такими мы были тогда.

Даже не знай я от Эрнста, что запись в протоколе довольно близка к фактическому разговору, это легко усмотреть из самого текста. Разве не видно из предпоследнего вопроса, как капитан теряет остатки терпения и швыряет в глаза Орловскому "бесспорную улику", после которой допрашиваемый должен был бы истечь признаниями о слышанных разговорах, лишь бы его самого не засадили за соучастие?!

Упоминаемый Эрнстом разговор происходил - собственно, даже длинная цепь разговоров нас вчетвером (Маруся никогда не принимала в этих беседах участия, ей это просто было неинтересно ( учитывая то, что её отец умер в лагере, а мать умерла вскоре после освобождения, она была очень осторожной и в беседы не вступала, правильно полагая, что и стены имеют уши, о чём и учила сына, например в ресторане "Метрополь" когда Николай, будучи на руках отца тыкал пальцем в бюст или во весь рост статую Сталина, находящуюся на лечном пролёте и во весь голос говорил: "Кровопийца", боясь, что слышащие его посетители донесут куда следует (но не донесли) ; эту черту унаследовал ее сын Николай, которому в ту пору было 3 года от роду). Ведь, надеюсь, читатель не принял на веру ПОКАЗАНИЙ Орловского, якобы политических разговоров не велось и в наших с отцом разговорах участия он не принимал. Стоит вспомнить и суть дискуссий, и позиции участников, это выходит за рамки "поправок" к протоколам, чего я обычно не делаю. Отец сразу же после "низвержения" сталинского кумира настаивал, что первоочередная задача сейчас летом 1956, разоблачить сталинские воззрения на природу и функции государства. Нужно опровергать теоретические основы той формы государства, которую оно приобрело за годы правления Сталина на практике. Я, не вслушиваясь, отмахивался: чего, мол, бороться с "дохлой лошадью"! Другие есть дела! Эрнст же трубил о противоречиях, неувязках и вранье в докладе Хрущева. Для него характерно видение мира сквозь очки правовых фикций (подробнее см. в §9). Существенным ему казалось, скажем, сопоставление официального сообщения а причинах смерти Орджоникидзе "от разрыва сердца" с официальным же заявлением Хрущева 19 лет спустя: "Самоубийство, застрелился". Сопоставление ОФИЦИАЛЬНЫХ заявлений советского правительства в 1936-1938 годах, что, мол, никаких советских граждан ниже военнослужащих в Испании нет и быть не может, ибо СССР соблюдает соглашение о невмешательстве, - с начавшими при Хрущеве появляться публикациями о героизме советских людей в Испании; тот же Хрущев в докладе поминал генерала Мерецкова как хорошо зарекомендовавшего себя в войне в Испании. Примечаний такого рода к изданному нами докладу Хрущева сколько угодно. Отцу с его прагматизмом и анархическим догматизмом все это казалось несущественным и мелким. Копание в пустяках. Ну, врали? Так кто нынче помнит КАК врали? Ну, врет Хрущев? А кто из политиков не врет и не врал? Ведь врет же ради хорошего дела, дабы разоблачить и обругать тирана Сталина! Не на эти мелочи надо смотреть, а на слова того же Хрущева:

 

"Ленин применял крайние репрессивные меры, когда в стране были еще эксплоататорские классы, когда остро стоял вопрос "кто кого?" Сталин же применял крайние репрессивные меры, когда вопрос "кто кого" был уже решен, когда эксплоататорские классы были уничтожены, в стране был уже построен социализм..."

"Даже в разгар борьбы к оппозиции не применялись крайние репрессивные меры - борьба велась на идейной основе. А через несколько лет, когда социализм был уже построен, когда у оппозиционных течений не оставалось никакой массовой базы, против бывших сторонников этих течений начались репрессии."

 

Указывать надо на эту НЕАДЕКВАТНОСТЬ средств. Умело поворачивая эту неуместность репрессивного, карательного, ГОСУДАРСТВЕННОГО аппарата в условиях отсутствия классового антагонизма, в условиях отсутствия опасности реставрации капитализма, можно будет стимулировать пересмотр сталинского учения о государстве как непременной составной части социализма, настаивал Иван Гаврилович. В определенном смысле он предвосхищал ход мысли идеологов КПСС. Ведь через пять лет, на XXII съезде, была промульгирована отмена "диктатуры пролетариата", т.е. "крайние репрессивные меры" были признаны изжившими себя (см. §6 и §19). Правда, как я уже написал, практики стали почитать "нормальным" то, что прежде считалось "крайним", но это не может котироваться как возражение против идеи Ивана Гавриловича.

Ни я, ни Эрнст не оценили эту идею. Я скорее склонялся тогда к позиции Орловского. Моему отцу это не нравилось. И не только по той причине, что любому неприятно, когда слушатель - тем паче родной сын - соглашается не с тобой, а с твоим оппонентом. Нет, ему активно не нравился сам Эрнст Орловский. Не потому, что у того чрезмерно громкий голос и чем чаще всего в то время Орловский отпугивал "воспитанных людей”. Глуховатому отцу громкость голоса не досаждала, он и сам, разгорячась, начинал кричать. Ему была чужда и неприемлема вся ПРАВОВАЯ позиция Орловского. Человек должен жить не по законам, не по писаному праву, а по совести - вот квинтэссенция мировоззрения "анархиста" и "толстовца" И.Г.Щербакова. Право в глазах всех анархистов - эрзац, ненадежный и формальный заменитель совести, добропорядочности, честности, искренности в отношениях между людьми[27]. Орловский же и сам весь пропитан правом, и требует от других людей, чтобы они жили по этим бумажным установлениям. Даже самые бытовые, интимные проблемы пропускает чрез призму разложения на законнические цвета. Это злило отца, побуждало его резко отзываться об Орловском. И порой, когда он начинал возводить на Эрнста напраслину, обвинял отсутствующего Эрнста в "бессовестности", он прибегал к более сильным выражениям - я вступался, начиная столь же грубо лаяться с отцом. Последняя такая ссора - как сейчас помню - безобразно взвилась на эскалаторе метро перед Ленинградским вокзалом в Москве в 1976 году.

Но возвратимся на 20 лет раньше. Спор о Сталине и его марксистском учении о государстве, про который Щербаков смутно проговорился капитану, был отражен Орловским в протоколе допроса в процитированной невнятной форме. Капитану, конечно, мало. Рвение заставляет капитана изыскивать "доказательства" ДВУСТОРОННЕЙ организационной связи Щербакова и Пименова. Ну, переписка - хорошо, хотя маловато для организации. Правда, в письмах Щербаков сообщал Пименову - конечно же, "клеветнические" - к этому я вот-вот перейду - сведения о якобы имевших место на заводах Москвы забастовках в ноябре-марте. Сведения, вошедшие в "информацию", издававшуюся ленинградской организацией и, кстати, не опровергнутую на следствии никакими справками. Так что при ШИРОКОМ понимания связи - связь и усмотреть можно. Но хотелось бы поразмашистее...

И он решает использовать до конца юридическую безграмотность моего отца. Попутно реализовать заветнейшую мечту - пришить связь с заграницей. Как я упоминал в §11 гл.1, отец привез мне 23 марта книгу Гамсуна "На заросших тропинках" на норвежском языке, купленную по его просьбе Беляевым, ездившим зимой 1956/57 года в командировку в Норвегию. Исходя из присталинских представлений о "связи с заграницей", отец мой воображал, якобы приобретение "такой книги" за границей - бесспорный криминал. Это сродни Ириному страху, будто главный наш криминал - напечатание "секретного доклада Хрущева". На самом деле, конечно, ни то, ни другое судом нам не инкриминировалось. Но по своему суждению о законности отец мой больше всего упорствовал именно в этом пункте. Вначале он отпирался от всего эпизода. Уличенный магнитофонной записью моего бурного восторга с выражением ему благодарности, а также соответствующими показаниями Вербловской, Иван Гаврилович признает, что привез, но запирается, от кого получил. Капитану же только того и надо: значит, есть НЕЛЕГАЛЬНАЯ СВЯЗЬ с заграницей! Ему и фамилия Беляева, которая тоже попала на магнитофонную ленту, не нужна; скорее всего, Дмитрий Константинович в своем отчете о поездке доложил про покупку этой книги, да и покупал он ее, думаю, с санкции "органов по культурной связи с заграницей". Капитану же не Беляев требуется, а именно ТАЙНАЯ СВЯЗЬ. Может быть, работает и то соображение, что сам Д.К.Беляев, как брат невинно репрессированного, а теперь посмертно реабилитированного ученого-биолога[28], окружен в эти годы определенной аурой неприкосновенности. Словом, обойдемся и без признания Щербакова в этом пункте. Но покамест отсутствует corpus delicti - сама книга. 15 июля по просьбе капитана ленинградское ГБ в очередной раз вскрывает печати на комнате Вербловской, производит выемку книги Гамсуна и препровождает ее в Москву. Это - в глазах капитана - самый веский материальный довод в пользу идеи о наличии двусторонней организационной связи между мной и отцом: "По заданию руководителя антисоветской организации получил нелегально из-за границы..."

В ходе следствия Щербакова приводили к начальнику УКГБ по Московской области[29], генералу, фамилию которого он вспоминает то как Светличный, то как Семичастный. Генерал все допытывался, откуда Щербаков подобрал клеветнические измышления о забастовках. Отец чистосердечно отвечал: в трамвае. Видимо, имея в виду, что отец живет в 150 метрах от своей службы, что до ближайшего трамвая - не меньше двух километров, что мой отец по образу жизни либо сидел дома, либо на службе, а ездил в город автобусом-метро, генерал укоризненно качал головою:

- Ай-яй-яй! Вот скрываете, не хотите признаваться! А ведь я Вам даю честное слово коммуниста, что за все это время ни в Москве, ни в Московской области не было ни одной забастовки, ни одного случая отказа от работы. Не стыдно Вам ложь распространять? Охота покрывать лжецов?!

- Да? Правда не было?

- Я Вам точно говорю!

- Вы не ошибаетесь?

- Совершенно достоверно. - Разговор перешел на доверительный полушепот.

- Ну, тогда я должен заявить Вам, что Вы и Ваши подчиненные работаете из рук вон плохо и не знаете, что у Вас под носом творится!

- Что Вы говорите??

- Да то, что Вы не знаете, с кем я в камере сижу! С шофером автобазы, у которого в обвинительном заключении написано, что он - за забастовку!

- Вон!!! - побагровел генерал.

Когда отец вернулся в камеру, его сокамерника уже с вещами перевели в другую камеру. Как видно, в Москве не один кап[итан] Егоров был любителем "честного слова".